Беркут Дмитрий. Рассказ «Золото».

Дантист был другой. Совсем молодой, может, лет тридцать. Клиника та же, на Тринидад, но старый доктор Соареш умер в прошлом году.

– Что вас беспокоит? – спросил зубной, не глядя ей в глаза.

– Коронки шатаются. Верхние.

Мария открыла рот. Металл блеснул под лампой. Дантист присвистнул.

– Золотые. Редко теперь увидишь.

– Двадцать лет уже стоят.

 

Он перебирал инструменты, цокал языком. Мария смотрела в потолок, не слушая. На стене диплом – Университет Порту, 2019 год. Совсем мальчик.

– Придётся менять. Но я могу поставить керамические. Белые, как натуральные. И дешевле.

– Золотые.

– Но зачем? Керамика лучше, современнее.

 

Мария села прямо. Вытерла слюну салфеткой.

– Сколько золотые?

– Восемьсот евро. За все четыре.

– Хорошо.

Он снял перчатки. Мария видела – парень знает, кто она...

Беркут Дмитрий. Рассказ «Аквариум».

...Включили компрессор. Забулькало – сначала неровно, с перебоями, потом выровнялось в монотонный ритм. Мария взяла пакет с рыбками и опустила в аквариум, чтобы выровнять температуру. Неоны сбились в кучу у самого верха пакета. Сомики лежали на дне, шевеля усами. Пошли на кухню, поставили воду для кофе. Ждали молча, глядя во двор, где на бельевых верёвках сохло соседское бельё – простыни надувались как паруса. Через пятнадцать минут вернулись в спальню. Мария развязала пакет и осторожно вылила рыбок вместе с водой. Неоны метнулись по углам. Сомики упали на дно и замерли между пластиковыми листьями.

– Красиво, – сказала Мария и улыбнулась.

Мигел обнял её за плечи. Постояли, глядя на аквариум. В мутной воде мелькали голубые искры.

 

Легли как обычно, в половине двенадцатого. Мигел выключил свет, и подсветка аквариума осталась единственным источником освещения. Неоны плавали у поверхности, их полоски мерцали в темноте.

Компрессор булькал. Равномерно, но с небольшими перебоями – бульк-бульк, пауза, бульк-бульк-бульк.

 

– Как будто кто-то горло полощет, – сказала Мария.

Мигел лежал на спине, сложив руки на груди.

– Через пару дней не будешь замечать. Как с поездами – сначала мешают, потом привыкаешь.

– Мы не у железной дороги живём.

– Я к примеру...

Беркут Дмитрий. Рассказ «Лотерея».

...Днём она пыталась заниматься обычными делами. Пропылесосила, хотя вчера убиралась. Начала готовить ужин, потом передумала – решила, что на радостях закажут пиццу. Снова передумала и всё-таки сварила суп.

Билет перекочевал в карман её домашнего платья. Ракель то и дело проверяла: на месте ли он? Представляла, как расскажет Томашу. Он удивится: впервые выпало что-то настоящее.

К вечеру она точно знала, что скажет...

Беркут Дмитрий. Рассказ «Письмо».

...Но письмо так и не покинуло сумку.

Каждое утро он брал его с собой. Конверт лежал между счетами за электричество и рекламными листовками. Руй-Мигель чувствовал его – почти невесомый, но всегда заметный. Иногда он доставал письмо, держал в руке, изучал почерк на конверте. Буквы были написаны синими чернилами, аккуратно, с лёгким наклоном вправо.

Начальство не проверяло. Письмо путешествовало по маршруту: от почтамта до улицы Алегриа, мимо пекарни сеньора Перейры, через маленький сквер с фонтаном, вдоль трамвайных путей. В конце дня оно возвращалось обратно. Руй-Мигель начал думать о письме как о спутнике. Оно видело то же, что видел он: собаку, которая лаяла из-за забора на углу Республики; старика, читающего газету на скамейке; девочку с красным рюкзаком, бегущую в школу. В дождливые дни он заворачивал конверт в пластик. В жару – прятал в тени. Однажды порыв ветра чуть не вырвал письмо из рук – Руй-Мигель поймал его в последний момент, прижал к груди. Бумага хрустнула под пальцами. Сердце колотилось. Он боялся потерять письмо больше, чем работу...

Беркут Дмитрий. Рассказ «Капля».

Лежу под раковиной на кухне. Спина на холодном паркете. Голова на свёрнутом коврике для йоги. В руке плоскогубцы, хотя уже минут десять я ничего не делаю. Просто лежу...

 

...На металлической поверхности мойки вижу своё растянутое, искажённое отражение. Как в кривом зеркале. Ржавчина проела резьбу в месте соединения. Оранжевые пятна – словно континенты на карте. Те самые, до которых я так и не добрался...

Беркут Дмитрий. Рассказ «Красная точка».

...Я вышел на улицу. Достал телефон, хотел позвонить Соне. Но вместо этого открыл камеру и снял пустое место возле входа. По привычке. Просто так. Кадр сохранился сразу. Точное время. Место: определилось автоматически. Всё как обычно. Посмотрел на фото. Серый асфальт, край витрины, урна. Никого. Ничего. Пошёл домой пешком. Специально другой дорогой – через парк, где мы якобы гуляли. Скамейки, дорожки, павлины демонстрировали хвосты несуществующим самкам. Один кричал в пустоту, растопырив своё оперение для никого. Достал телефон, чтобы снять эту метафору одиночества. Без фото момент исчезнет. Как и Лиза. Один павлин уставился на меня. В его глазу – человек с телефоном. Это точно я? Приблизил камеру к птице – в зрачке бесконечная рекурсия: я снимаю себя, снимающего себя, снимающего… Всё чужое. Ни одного узнаваемого угла, ни одной зацепки в памяти. Сел на случайную лавочку. Достал телефон – хотел загуглить про ложные воспоминания – и передумал. А что если прочитаю про это и начну находить у себя все симптомы? Как с болезнями – загуглишь головную боль, через час у тебя уже опухоль мозга.

И вдруг понял: я не помню, когда просто смотрел на человека, без мысли о кадре. Момент существует, только если его можно запостить. Несфотканный закат – не случился. Невыложенный ужин – не съеден. Человек без профиля – не существует. Вспомнил теорию: если дерево падает в лесу и никто не слышит – издаёт ли оно звук? Если человек живёт без соцсетей и никто его не видит – существует ли он? Десять лет назад этот вопрос показался бы безумным. Сегодня – просто вторник...

Беркут Дмитрий. Рассказ «Вечер трудного дня».

...Иногда я представлял, что мы не на автобусе, а скользим среди погибших планет. И что водитель – не человек, а просто какой-то голос, который знает, когда повернуть. И что он включает эти песни не потому что любит, а потому что больше в этом мире ничего не осталось.

Вправо-влево, вправо-влево – дворники сметали снег с лобового, и в черноте утра это походило на огромный метроном. Такой стоял у нас в кабинете физики – с тяжёлым маятником и щёлкающим звуком, как будто время нарочно замедляли.

На второй песне я уже расслабился – облокотился спиной на перегородку и взялся руками за поручень под лобовым. Он был чуть шершавый, с лысеющей обмоткой, иногда подрагивал на кочках. Мне не нужно было держаться – но я всё равно держался, просто так. Как будто это удерживало меня внутри этого утра, пока не кончится музыка...