Дважды молодцом не быть

 

Всегда задавался вопросом: от кого мы пошли? От бояр? Или царевых слуг? Пушкарей? Кузнецов? Целовальников? Беглых крестьян?

От кого бы то ни было, все мы топчем свои дороги и несем тот фамильный портрет, а быть может, и сам характер, какой нёс в себе наш прародитель, утверждая себя сквозь потоки летящего времени через тех, кто ушёл, и идёт.

 

 

 

 

«...Шемяка... пришёл на Устюг в насадах, и устюжане против его щита не держали... и казнил Емельяна Лузского, да Миню Жугулева, да Давида Долгошеина, да Евфимья Еживина: метал их в Сухону... Еживин же, на дне сидя, изловчился и выплыл...»

(Архангельская летопись)

 

 

 

Голова у Ефимки крепкая, помнит все свои дни. Особенно те, когда уходил из зоримого Гледена, вынося на плече воеводову дочь. Конечно бы, он не ушёл, кабы не синяя с бровью туча, свалившая вместе со снегом и темноту. Взял он красавицу в тереме воеводы, развалив топором долговязого вятича, когда тот, задыхаясь от похоти, повалил девицу на лавку и уже срывал с неё беличью шубку и сарафан.

Услышав топот по коридору, он, не мешкая, поднял несчастную с лавки и, спотыкаясь о труп, сунулся в голбец, дверцу которого тут же прикрыл и, спустившись по тёмным ступенькам, оказался в подполье, возле печного ряжа.

В глаза проблеснуло серпиком света. Слуховое окно! Подошёл к нему, опустив девицу возле себя на холодный глиняный пол.

– Жива? – осторожно спросил.

– Жива, – услышал испуганный голос.

– Ты – кто?

– Настасья.

– Как оказалась-то тут?

– Это мои палаты.

– Ты дочь Оболенского?

– Дочь.

Было слышно, как где-то над ними, визжа половицами, гремыхали шаги. А с воли, около терема, проскрипели по снегу дворовые сани. И голоса:

– Куды его?

– Вверх, на башню!

Еживин увидел, как сани остановились и двое в толстых кафтанах конвойных взняли блеснувшего шлемом широкого человека. Настасья так вся и вытянулась к окну. И только-только не крикнула: «Тятя!», да помешала рука Ефимки, закрывшая деُвице рот.

– Услышат.

В оконце подвала немногое разглядишь. Лишь короткую часть двора с тремя фигурами удаляющихся людей да воُя, закованного бронёй, который, вытянув меч, показывал к башне, куда вести пленённого воеводу.

– На верх его! Пригвоздите, чтоб видел весь город!

 

Голос был резкий, не допускавший непослушания. «Василий Юрьев, – узнал Еживин галицкого князька. – Коварный хорь. Давно ли пел Оболенскому: «Увожу своё войско. Но прежде хочу пожать десницу твою! Абы ты не держал на меня свое храброе сердце!»

Оболенский поверил галицкому князьку. Махнул мечом, приказывая стоявшему в сторожах Ефимке открыть ворота.

Завередиُло в груди Ефимки. Чуял: ошибку делает воевода. Не друга впускает он в крепость. Однако ослушаться было нельзя. Снял затворное, в десять пудов, тёсаное бревно. Раздвинул ворота. И тут, ниоткуда возьмись, облавная рать, рванувшая с ором на город.

Оболенский понял свою оплошность, когда в глазах его зарябило от надвигающихся кафтанов и перед ним стали падать гледенские мужи, смертельно насаженные на копья. Двуручный меч из его десницы был выбит ударами палашей, и воеводу тут же швырнули в дворовые сани, по-за которыми шёл, поблескивая броней, галицкий предводитель.

– И дурак же ты, Оболенский! Вроде бы не карась, а поверил кому? Хитрой щуке! – Василий Юрьевич улыбался. – Попал, как курица в оُщип! Девять недель ты мучал меня с моим войском! А я тебе часу на муки не дам!

Молчал Оболенский. Действительно дал он огромного маху. Девять недель защищал свою крепость. И урону не нёс. Напротив, многие галичане остались лежать на снегу, поражённые гледенскими стрелками. И вот оплошал, поверив коварному князю.

 

Еживин всё это видел и слышал, и сердце его заливало досадой. Бежать на выручку к воеводе было уже нелепо. Как-то так получилось, что он, хотя и не прятался, но оказался от всех и всего в стороне. Открыв ворота, он стал невидимым из-за ели, простиравшей свои широкие лапы от самой земли.

А галичане, смешавшись с вятскими воُями, шли и шли. Кто в пешем разброде, кто в дровнях, кто верхом на коне. И тех, кто вставал у них на дороге, насаживали на копья или рубили мечом. Рёв насилия и погрома летел по городу, нарастая. Кто-то жаждал бесплатных мехов. Кто-то – забористой медовухи. Кто-то – визжащей от ужаса гледенской жёнки.

Еживин сумел незаметно уйти от ворот. Обогнул бревенчатый дом. И второй обогнул. А в следующий, самый большой, в два этажа и с крышей, как шлем, где жил воевода, дабы не столкнуться с грабительской шайкой, ломавшей парадную дверь, проник со двора. В сенях, на берёзовой чурке, увидел топор, которым рубят мёрзлое мясо. Взял его и, пройдя коридором, свернул через полую дверь в людскую. Тут и увидел насильника. Тут и вскинул топор.