Дважды молодцом не быть

 

Всегда задавался вопросом: от кого мы пошли? От бояр? Или царевых слуг? Пушкарей? Кузнецов? Целовальников? Беглых крестьян?

От кого бы то ни было, все мы топчем свои дороги и несем тот фамильный портрет, а быть может, и сам характер, какой нёс в себе наш прародитель, утверждая себя сквозь потоки летящего времени через тех, кто ушёл, и идёт.

 

 

 

 

В пазы слухового оконца сочился с улицы холодок, донося запах мёрзлой травы и снега.

– Как ты там? – Ефимко всмотрелся в чуть видимый силуэт дочери воеводы.

– Кресты кружатся в голове, – сказала Настасья.

– Ничего. Как-нибудь, – отмолвил Еживин.

– Ты не бросишь меня? – В голосе девы теплилась надежда.

– Лезем! – Еживин выставил раму, протиснулся по-пластунски к слепо мерцающему сугробу. Пособил и Настасье выползти из подполья.

Было ещё светло. Шум осадников раздавался на дальних улицах, где добивали тех, кто не смог убежать или спрятаться от погони. Трещали заُплоти и калитки. Звон и хряст вышибаемых рам. Неожиданно сверху, как с облака, голос князя:

– Прибивай!

Они подняли головы и увидели наискось от себя над бревнистой стеной в пышнотелых кафтанах трёх палачей, державших копьями воеводу. Четвёртый, взмахнув молотком, прицелисто стукнул по кованому гвоздю, прибивая ладонь Оболенского к башне. Застонал воевода.

Ефимко весь передёрнулся, ощущая в деснице несносную боль, словно гвоздь забивали не в Оболенского, а в него. И услышал шуршанье беличьей шубки, с каким оседала на снег Настасья. Он успел её подхватить, посадить себе на плечо и, пригнувшись, метнуться во двор. Оттуда, шаря глазами, выбрал дорогу по-за дворами и, проваливаясь в сумёты, пустился к обрыву реки.

 

Повалил густой снег. Настолько густой, что не видно стало и в трёх шагах. Туча с бровью летела на город, как тёмная рать, и это было так кстати.

Уже за воротами Гледена, возле горелой сосны, за которой сбегал к реке снежный берег, Еживин остановился. Надо было унять дыхание, которое он сорвал, слыша, как тяжело и обломно бухало сердце.

Поотдохнул – и к реке, безлюдной, гудящей и белой от грозно мчащегося бурана.

Шёл Еживин, глотая с воздухом хлопья снега, моргал и с какой-то мужской скрытой нежностью осязал уставшим плечом живую поклажу. Ни словом, ни вздохом не подавала Настасья признаков жизни.

Неожиданно вырос бык с четырьмя суками на голове. «Сохатый, – признал Еживин, – тоже спасается, как и мы. От кого? И зачем прёт туда, где грабят и убивают?»

Лось отпрыгнул в сторону и пропал, как пришелец другого мира. Еживин, поُходя, поглядел на беличий воротник и мягкий вязаный полушалок. «Вроде, живая. Вроде как, дышит».

Он поднялся на левый берег. Занесённая снегом копна. Берёзовый еُрник. Свист метели, и что-то тревожное в этом свисте, напоминающее вытьё. «Волчья стая, – смекнул Ефимко, – она и спугнула быка. Не хватало нам этой встречи.... Господи, сделай так, абы нам с вражатами не столкнуться», – и похлопал по животу, где таился в чехле охотничий нож.

Отсюда до Устюга три с половиной версты. Ветер шёл не от них, а на них. Оттого не учуяли волки пожиُвы, и Ефимко понял: стычки не будет.

 

В Устюг вошли они, не таясь. Караульщик ворот Кузьма Водокрасов в медвежьем тулупе и шапке с разлапистыми ушами, приходился Еживину свояком, потому и пустил их без лишних расспросов.

– Это чё, твоя жёнка? – Водокрасов помог Ефимке снять Настасью с плеча.

– После... После об этом, – сказал Еживин.

Настасью они занесли в холодную подклеть тайнишной башни. Здесь хранились конная упряжь, оружие и какие-то кадки, корчаги и бураки, от которых пахло ягодами и салом.

– Бежали от галичан? – спросил Кузьма, зажигая лучину.

– От галичан, от вятчан, в общем от князя Василия Юрьева, кой в разбое, – ответил Ефимко.

Дальше не надо и объяснять. Кузьма был понятливым человеком. Сам бывал в таких переделках. Однажды тоже бежал из Устюга в Гледен, спасаясь от татарвы, нагрянувшей ночью на город. Бежал с Марией, и жили они тогда в доме Еживиных две недели.

– Как сеструха моя? – осведомился Ефимко.

– Всё по ладуُ. Баба отпорная, на бас не возьмёшь, – ответил Кузьма и посмотрел допытливо на Настасью, лежавшую на медвежьем тулупе, который он скинул с себя, постелив на скамью. – Красовитая. Кто она?

– Дочь воеводы.

– А сам воевода?

– Висит на стене.

Они сидели на лавке среди бураков и корчаг, оба громоздкие, большеголовые, с опущенными руками, точь-в-точь ратники после боя.

– Чё с ней? Не ранена? – Водокрасов кивнул на Настасью, лежавшую, как неживая, с бледным лицом и ресницами, на которых блестел растаявший снег.

– Видела, как убивали отца, – ответил Еживин, – страхом взята.

– Обереги ее Бог! – Кузьма поднялся, снял со стены нагольный с подкладкой азям, натянул на себя. – Ты тут сиди. Я – по лошадь. Стоит под стеной. С санями. Сам до нас и свезёшь. Марья дома. А я задержусь. Сам понимаешь, служба. Бдеть тут и бдеть. Ворочусь поутру...