Дважды молодцом не быть

 

Всегда задавался вопросом: от кого мы пошли? От бояр? Или царевых слуг? Пушкарей? Кузнецов? Целовальников? Беглых крестьян?

От кого бы то ни было, все мы топчем свои дороги и несем тот фамильный портрет, а быть может, и сам характер, какой нёс в себе наш прародитель, утверждая себя сквозь потоки летящего времени через тех, кто ушёл, и идёт.

 

 

 

 

Метель уходила на север, и в темени улиц снег слепо кружился, падая на податливый круп гнедого коня. Ехать недалеко. Еживин направил гнедка к теремам. Оттуда – проулками к верху, где среди низкорослых жилищ таился красивый с резными воротами дом. Здесь и жили Кузьма с Марией.

Сестра у Ефимки быстрая, как стрела. И видом дородна. Впрочем, и сам Ефимко был из приметных. И всего-то ему девятнадцать, а был уже в славе тех разудалых детин, кто умел храбро драться мечом и копьём, а то и голыми кулаками. Детство провёл он на вольном двуречье, где смыкались Суُхона с Югом, и считался дивным пловцом, нырявшем на спор не только под лодки, но и широкие, в десять саженей плоты, пугая опешивших плотогонов.

Мария не удивилась внезапным гостям. Открыла дверь и, увидев брата с подъехавшими санями, где лежала прикрытая кошмой юная дева, подторопила его занести её в дом.

– Баскаُя, – сказала Ефимке, едва он занёс молодую в жильё. Занёс и хотел уже было укласть на впритык к русской печке придвинутую лежанку, как Настасья открыла глубокие, в зыбкой тени от ресниц, голубые глаза. Рассеянно улыбнулась и робко:

– Где это я?

– У своих! – сказала Мария и стала готовить стол, расставляя на нём домашнюю снедь.

 

Был конец января 1436 года. За окнами – стужа и ночь. А здесь, в невысоких хоромах, где стояли две лавки, плыли полати, а пол полосато светился половиками, и было тепло, Настасья почувствовала в себе какую-то смелую перемену, словно до этой минуты жила она в мире ненастоящем, и вот в её душу пахнуло чем-то свободным, и стало ей умирённо и хорошо.

Еда была самой простой – щи и солёная рыба. Был и кувшин с нежным пеُнником. Выпили, чтоб забылись все горести и печали и воскресла спокойная справная жизнь.

Настасья оттаивала, теплея. Мнилось, будто рядышком с ней сидели близкие люди, заменившие ей родню. И когда Мария спросила:

– Как увидела я тебя с каким-то нетуُтошним личиком, так и пало на ум: отчего это всё?

Настасья открылась:

– Я в родиُмчике побывала. Гостилась у смерти. Еле вызволилась оттуда.

Нежный голос её как погладил Ефимку, и он стеснительно улыбнулся:

– Слава Богу, гоститься там боле тебе не надо. Тепере ты с нами. Как-нибудь уж убережём.

 

Ненавязчивый голос Ефимки был как тихая песня, да и сам он – большой, с молодым, как у мальчика, лбом, на который наехала русая чёлка, и улыбчивым ртом, переполненным сахарными зубами, показался ей добрым и милым. А Мария знай тараторила, как художник, набрасывая портреты:

– Я, Настасьюшка, баба лихая! Ничего не боюсь! В девках была – первая атаманша! Отроки наши меня за бесстраُшицу и любили. Стаями провожали. Выбирай, кого хошь. А мне токо Кузя впондраُв. Ой, бойкой! И владеُлый! Старатель и наживаُльщик! Ничего не упустит. Всё тащит в дом. Бедно с ним не живали. Он и топерь у меня в могутеُ. Хоть медведь его и погрыз, а сильней его в Устюге нет. Никто с ним не сладит.

Перебивает её Ефимко:

– А я?

– Ты – свояк. Ты не в счёт. Да и молод ещё! Не спеши выставлять моготуُ.

 

Мария глядит с лукавинкой на Настасью. И бровями, острыми и косыми, как взметнувшимися стрижами, показывает на брата:

– Он у нас храброваُться горазд!

На какую-то долю секунды Настасья ушла куда-то в своё. Даже вздрогнула, точно её возвратили в сегодняшний день, открывавший свою преисподнюю для неё, где она должна была стать опозоренной и несчастной, кабы не этот сидящий сейчас рядом с нею стесняющийся Ефимко. Такой здоровенный, а смирный, подумала про себя.

– Храброваться, – сказала вслух и ослепла, застигнув глаза Ефимки, глядевшие на неё с таким ожиданием и любовью, что она, улыбаясь и плача, уткнулась лицом в его грудь, ощущая себя до радости защищенной.

Это после, двенадцать недель спустя, когда наступит весна, и на Сухоне, вереща и ломаясь, двинутся в сторону Гледена льдины, молодые с подробностью вспомнят метельную ночь и то, как Ефимко тяжёлой, как ковшик, рукой накроет Настасьину голову и погладит её, не веря тому, что к нему привалило такое счастье, и оба поймут, что отныне их повязала судьба, и что быть им теперь только вместе.