Дважды молодцом не быть

 

Всегда задавался вопросом: от кого мы пошли? От бояр? Или царевых слуг? Пушкарей? Кузнецов? Целовальников? Беглых крестьян?

От кого бы то ни было, все мы топчем свои дороги и несем тот фамильный портрет, а быть может, и сам характер, какой нёс в себе наш прародитель, утверждая себя сквозь потоки летящего времени через тех, кто ушёл, и идёт.

 

 

 

 

Подкрепились сивухой и пирогами. Стали думать: куда держать путь?

– В монастырь, – предложил хлебопёк, – отсидимся в тишкُе до покойной поры.

– Э, нет, – сказал целовальник, – в Тулу надо. Там Болотников войском стоит. Таких, как мы, ожидает…

Фенко прикидывал: две дороги, и обе ведут неизвестно к кому. У монахов, пожалуй, будет верней, там и пища тебе. И жильё. Да и сам останешься цел. Однако придётся скрывать: кто, откуда ты, что натворил? Жить же раздвоенно, чтоб одно говорить, а другое таить, холоп не умел. А как у повстанцев? Этого Фенко вовсе не знал, только чуял: там должно быть как-то иначе.

– Куда Болотников чает пойти? – спросил у Копыта.

– Сперва в Москву на царя, потом на вотчины к барам. Всю господскую нероботь перечешем.

Чем-то рискованным и призывным накатило от Кешиных слов, стало дерзко и радостно, словно в драке, и померещилось Брагину Устье, куда он вернулся, чтоб так переставить людей, дабы были вверху такие, как мать его или Павла.

– Подамся вместе с тобой! – Фенко хлопнул ручищей по Кешиной вислой спине.

Целовальнику это и надо:

– Слава Небесному!

Помолившись и, поделив хлеб с вином, в эту же ночь и отправились в путь. Хлебопёк – в монастырь. Пастух с целовальником – в Тулу.

 

Монотонно скрипели оси колес. Дорога была не особенно длинной, однако пришлось её брать терпеливым сидением на телеге всю остатную ночь и весь день, а потом ещё одну ночь и ещё один день, пока не открылись окрестности Тулы. Затаившись в кустах, разглядели, что подступ к городу был закрыт. В пятистах саженях от стен стояло лагерем царёво войско.

Привстав над телегой, Фенко глядел на притихшие стены детинца с воротами, башнями и зубцами. В устье речки Воронья, впадавшей в Упу, прудили плотину. Мелькали фигурки стрельцов, похожие издали на букашек. Там и сям среди нивок горели костры. Ржали изредка кони. Слезая с телеги, Брагин кивнул на гнедых:

– Давай-ко, Кеша, счастьица попытаем! Режь постромки. Излажайся верхом!

Таясь, где в кустах белотала, где в клочьях тумана, где в засторُонье стогов, вершники тронулись робкой рысцой, ежесекундно рискуя попасть на заставу. И едва ли бы им удалось миновать смертной стычки, да на их удачу в эту же ночь из секретно раскрытых ворот вышел конный отряд. Продвигался он крупным галопом, открыто. Закружились кони возле ближайшего к ним бивака, где белела большая палатка. Стрельцы охранять её почему-то не стали, скрылись между телег. Кто-то дюже лохматый, в кафтане с одним рукавом соскочил на ходу с вороного, рассёк палашом полотно – палатка опала, и обнажилась схоронка мешков.

– Загружай – и назад!

Четверо веُршних, спрыгнув с коней, занялись торопливой погрузкой. Один за другим отъезжали гружёные кони. Кеше с Фенком, приспевшим к зоримой палатке, тоже забросили по мешку.

 

Сзади послышался топот и свист. Заржал аргамак. Бахнул выстрел.

Из пятерых, отгружавших мешки, заскочил на коня лишь лохматый. Брагин почувствовал резкий удар. Настигшее сзади копьё прободало мешок.

– Было твоё – стало моё! – Фенко, теряя мешок, тяжело скользнувший вниз по его бахиле, дёрнул копьё на себя и услышал жалобный стон – падал с лошади царский дружинник. «Лохматый ссадил!» – понял Брагин, видя в трёх шагах от себя вороной круп коня, а над ним силуэт детины с опущенным в правой руке палашом.

– Ты-ы, большой! – приказал беспощадным басом лохматый детина. – Придержи-ко их тут!

Гнедой заупрямился развороту. Но Фенко подпнул его по бокам, быстро вскинул копье и, не ведая, как им правильно надо владеть, сделал страшно отчаянный взмах. Один из дружинников охнул, второй – потерял оборвавшийся повод, третий – резким ударом меча пересек у холопа копье. Из сумрака ночи на Фенку блеснула железная клёпка тяжких доспехов. Конник поднял плечо, меч на миг задержался, нависнув над Брагиным, как предсмертье.

– Чем луканька не шутит! – Фенко вложил в ладони и ноги упругую силу толчка и порывисто взвился, оставив гнедого без ездока.

Дружиннику в стеганом тягилُяе, броне и наплешной мисُюрке, махнувшему вострым мечем куда-то в пустое, было нелепо и дико почувствовать вдруг у себя за спиной что-то громоздкое и живое, которое сжало его до боли, схватило руку с уздой и погнало коня в ворота.