Жертвенник. О сакральном и профанном литературного творчества

На чтение потребуется 12 часов | Скачать: doc, pdf, rtf, txt | Хранить свои файлы: Dropbox.com и Яндекс.Диск

 

 

 

Писатель одинок. Он заключает себя в «башне из слоновой кости», чтоб отрешиться от суеты и сосредоточиться на своем творчестве. Однако это радикальное исключение вокруг него других людей – лишь самый первый, очевидный, внешний уровень одиночества. Писательское одиночество принципиально глубже изоляции, уединённости. То – не тоска субъекта по общению с кем-то близким, и не лирическая меланхолия рефлексии наедине с собой. Всё строже и бесчеловечней. Он, в сущности, отсутствует. Его здесь нет. Он весь – в произведении, там, внутри. И даже это для пишущего – не предел.

В процессе написания он себя не осознаёт. Всего его мысли устремляются в творение, которое – не он, а нечто запредельное ему, противопоставленное, трансцендентное. Фактически он исчезает, перестаёт существовать. Творя своё произведение, сам для себя он превращается в ничто.

Пока он пишет, его мысль – в произведении. Но вот письмо закончено, он уже вне произведения, однако и не в мире. Он снова существует, но в некой неопределённой области, на перекрёстке ощущений от физического бытия и представлений идеальных – от произведения, уже написанного, полностью или частично, но продолжающего удерживать его внимание, его сосредоточенность.

Над всеми этими градациями сущностного одиночества царит присутствие какой-то внешней силы. Она непостижима, но всегда предощущается. Эта сила, по Бланшо, – «некое "за мной"», она «принадлежит тому, что всегда пребывает до творения».