Посиди и подумай

 

 

 

Когда я сейчас спрашиваю себя, как мне, жениху из хорошей семьи и сыну богобоязненных родителей, удалось проболтаться в холостяках аж до двадцати пяти лет – то и сам не могу ответить на этот вопрос. Разумеется, меня непомерно избаловали. Ни один мой сверстник не пользовался такой свободой. Видимо, отец и сам чувствовал, что перегнул палку, и община наверняка ему пеняла. Недаром говорят, что еврей, сколько бы лет ему ни было, не станет взрослым, пока живы его родители – а мои, слава Богу, до сих пор живы и здоровы… Короче, сразу же по возвращении из университета меня женили.

С невестой я познакомился на свадьбе. Ей было двенадцать.

Увидев ее впервые, я чуть не взвыл. Передо мной стояла маленькая пухленькая девочка с красными заплаканными глазами, чего не могло скрыть даже свадебное покрывало. Неловкие красные руки, вылезавшие из рукавов платья, пытались спрятаться друг за друга. Мысленно я не без злорадства вручил ей большую тряпичную куклу – ни на что другое она решительно не годилась.

Оставшись со мной наедине, она сидела на краешке постели и глотала слезы, мужественно стараясь не зареветь в голос. Именно поэтому я быстро понял, что делать.

– Не бойся, – сказал я с улыбкой, – иди ко мне.

Она заморгала (слипшиеся ресницы, мокрые карие зрачки), потом вскочила и одним прыжком оказалась у меня на руках. Свернулась калачиком. И, наконец, с облегчением заплакала. Я ощутил себя Авраамом, держащим на коленях чудом спасенного сына. Я просто чувствовал, как из нее выходит детский ужас и успокаивается сбившееся дыхание.

Что говорить, отцом я стал раньше, чем мужем. Так уж получилось. Она так и заснула у меня на руках.

Проснувшись наутро, она все вспомнила и ужаснулась. Она совершила самое страшное для невесты преступление и уверенно ждала возмездия. Но я уже понял, как с ней обращаться.

– Слушай меня, – сказал я строгим голосом, держа ее за плечи и глядя прямо в глаза, – все в порядке. Ты сделала так, как я велел. Я твой муж и сам отвечаю за тебя перед Богом.

Она пристально взглянула – и успокоилась. Она поверила.

Весь день она с жаром занималась хозяйством. Моя мать осталась довольна невесткой – расторопная, приветливая, почтительная.

Звали ее Диной. Временами она даже начинала что-то мурлыкать под нос. Она уже знала, что я ее не обижу.

Вечером она сама, не дожидаясь зова, прыгнула мне на шею и уютно поджала ноги.

Я представил длинную череду вечеров, заполненных подобными супружескими радостями – и меня начал разбирать смех. Я хохотал все громче и никак не мог остановиться. И тут она рассмеялась тоже. У нее, оказывается, был очень приятный голос. Так мы полночи и смеялись с ней на пару, от души.

Утро мы встретили мужем и женой.

Она сияла от счастья. И я понял, в чем тут дело. Она не просто становилась снова хорошей девочкой, мужественно принесшей себя в жертву обычаю. Это была благодарность. Ее кровавая жертва предназначалась и мне. Только так она могла выразить мне свою преданность и почтение. Я чувствовал себя должником. Я был в замешательстве. Сказать «я люблю тебя» было немыслимо – не этого ждет праведная жена от мужа, да и к чему лгать.

– Наш брак будет благословен, – сказал я, наконец, положив ей руку на голову, как отец дочери. Я сказал это, чтобы ее порадовать и притупить собственное чувство вины.

Мог ли я сознавать тогда, что сказал правду?