Тем утром я выехал из Шпандау на север...

Проснулся я на рассвете. Было около четырех-пяти утра, розовый свет за окном набирал силу… Мишель лежал рядом, волосы полностью закрывали его лицо, и он был бы похож на худосочную девушку, если бы не его маленький член.

Я со стоном повернулся на другой бок и свалился с кровати. Боже мой…

Когда-то я всерьез думал об этом, и мне хотелось просто попробовать. Я не сомневался в своей гетеросексуальности, но опыт всегда есть опыт.

Итак, я получил желаемое. Я провел ночь с мужчиной, с Мишелем, который оказался настоящим би. Провел ли? Я не помнил ничего. Мишель был полностью раздет, на мне была длинная футболка, подарок Вилмы. Подумав о ней, я вспомнил события вечера и замычал от боли. Туман, царивший в голове, не скрыл того, что вчера произошло.

Надо выбираться отсюда.

Ощущения были совсем не те, которых я ожидал. Меня подташнивало, и к тому же было чертовски стыдно. Одно дело – заняться этим осознанно и помнить все, что было и чего не было, другое – не помнить ничего.

Я нашел свои штаны и вьетнамки. Трусов нигде не было видно. Мишель ворочался и я, быстро оглядев комнату, выскочил наружу.

Солнце вставало. Край неба алел, влажные и прохладные сумерки медленно отступали с пляжа. Мои плавки скомканной тряпкой валялись под крыльцом. Я засунул их в карман.

Ноги сами несли меня к воде. Мне хотелось окунуться в нее с головой и попасть в самый жуткий шторм, где волны били бы меня так, что каждое воспоминание о прошедшей ночи исчезло бы. Я побежал вперед, срывая одежду и, забежав в воду, рухнул в нее.

Вилма…

Нырнув, я вдруг подумал, что дух мертвой Моник где-то здесь, собирается отомстить за то, что я сделал с ее братом. На миг я даже запаниковал, потому что почувствовал, как будто что-то прижимает меня вниз. Я вынырнул – разумеется, никого рядом не было.

Я не мог злиться на нее. Мне следовало подумать, что сказать Вилме о том, где я провел эту ночь. Я решил, что лучше будет соврать, и придумал сказочку, мол, упал и заснул где-то на берегу.

Выходя на берег, я подумал о Мишеле. Нужно будет как-то заткнуть кретина… Купить ему крэк?..

Одеваясь, я огляделся по сторонам. Становилось все светлей. У Чжана уже пело радио. У дальних домиков стояла одинокая человеческая фигурка. Мне показалось, что это Сун Сок. Они сегодня уезжают домой, вспомнил я. Кореец смотрел на море, не замечая меня. Я не стал ему махать, а пошел к нашему домику.

Прошлым вечером многие из нас надрались в стельку. Вилма была пьяна, вполне возможно, что она еще спит, и мне не придется ей лгать…

Но домик был пуст.

Смятые простыни на топчане. Мои выстиранные вещи, сваленные в кучу. Расколотая чашка на полу. Нигде не было работ Вилмы, стол, где они раньше лежали, был пуст. Исчезли и ее чемоданы, в углу лежала только моя сумка. Полный дурных предчувствий, я заглянул в шкаф. Ничего.

Затем я заметил планшетку на подушке. Она была раскрыта. На первом листке я увидел рисунок – двое мужчин на кровати. Я и Мишель.

Рисунки были быстрые, резкие, с обилием рваных и жирных штрихов. Я перелистал планшет – почти все страницы были посвящены нам.

Я чувствовал, как сердце бьется где-то далеко внизу, и каждый удар звучит в голове словом – потерял, потерял, потерял… Я ее потерял.

Еще не все потеряно, думал я, перелистывая планшетку еще раз. Она могла оставить записку. Я должен извиниться. Я должен все объяснить… Иисусе, это же настоящая измена, и поди разберись какая хуже – измена с женщиной или измена с мужчиной?

Не было ни записки, ни письма, ничего. Ничего…

Она забрала свои вещи, но далеко с этого пляжа деться никак не могла. Эту спасительную мысль тут же перечеркнула другая.

Я выбежал из домика и побежал туда, где видел Сун Сока. Но уже издалека я видел, что опоздал. Корейцы уехали. Я знал, что вместе с ними уехала и Вилма.

Чжан подтвердил мою догадку.

– Верно, в этом сезоне их уже не будет.

– А Вилма?

– По-моему она сидела в машине… Кофе хочешь?

Сидя за стойкой со стаканчиком с кофе я пытался понять, что мне делать дальше. Чувство нереальности происходящего меня не отпускало. С самого моего пробуждения окружающая реальность словно оказалась взломанной другой антиреальностью, установившей свои порядки и законы.

Я знал, что не могу без нее. Я знал, что Вилма способна на порыв – и в этот порыв вписывался ее уход. Но двадцать листов, на которых мы с Мишелем появились совсем не за полчаса – Вилма сидела несколько часов у двери и рисовала нас без перерыва, и это больше походило на обдуманное решение. А такая мысль заставляла меня содрогаться.

– Чжан… Когда машина вернется?

– Этот фургон Сун Сок брал в Нинбо… Не беспокойся, завтра утром сюда приедет мой друг с овощами и фруктами, он подвезет тебя. Ты найдешь ее.

Весь следующий день я не находил себе места. Еще до полудня я упаковал свои вещи. До позднего вечера я сидел в баре у Чжана – находиться в домике и вообще где-либо еще здесь было выше моих сил. Мне казалось, что с каждым часом Вилма удаляется все дальше и дальше, одновременно выдирая мои вены и разматывая кишки за собой. Каждую секунду я умирал, каждое движение было предсмертным.

Несколько раз за день я видел Мишеля. Он шатался по пляжу, затем исчез. Мне почему-то казалось, что он был в своем домике и рисовал очередную картину. О нас.

Ночь я провел прямо на берегу. Звук прибоя убаюкивал, в нем мне слышался нежный шепот Вилмы: «коханый…коханый… пойдем бегать по пляжу…». Я был готов плакать, но не было слез.

На рассвете я покинул Луншуан. Через несколько часов я был уже в Нинбо. Незадолго до полуночи я сидел в кресле аэробуса, летящего в Инчхон.