Тем утром я выехал из Шпандау на север...

 

 

 

На следующее утро мы отправились на Путошань. Чахлый, трескучий пароходик с резиновыми камерами вдоль бортов ежедневно ходил на Чжоушань, а оттуда – к Путошань. Его можно было нанять идти сразу к нашему острову – что мы и сделали на обратном пути.

Многие в этот раз собирались на Путошань работать. Мишель и Моник везли продавать какие-то свои акварели. У левого борта суетился Сун Сок со своими китайскими друзьями. Но я не обращал ни на кого внимания. Рядом была Вилма.

Она без конца курила свои сигареты без фильтра и пыталась рисовать меня. А я смотрел на нее, и думал, думал, думал… В конце концов я перестал искать себя и свое место в той новой реальности, что теперь окружала меня.

Путошань – место паломничества всех туристов, которые решились выбраться на острова Чжоушань. В основном это китайцы, хотя в тот раз (и последующие) мне попадались группы европейцев. Весь остров утыкан храмами и священными пещерами, в любом закутке можно было наткнуться на медитирующего монаха – в этом мы убедились на собственном опыте, когда искали укромное место чтобы заняться сексом.

Ближе к статуе Гуаньинь – основной, если не главной достопримечательности острова, было больше всего туристов. Здесь, неподалеку от пляжа, на набережной, прямо напротив гостиниц, и располагались многочисленные художники и фотографы. Для многих туристов и паломников гораздо ценнее был рисунок на фоне храмов, монастырей, самой статуи, чем фото. Да и платили они больше.

Втроем с Сун Соком мы побродили по центральной части острова, перенося Вилму там, где были слишком крутые подъемы и спуски. В одном из монастырей нам удалось перекусить, потом Сун Сок нас оставил и мы направились на восточный пляж. По дороге мы забрались в одну из пещер – и опять обнаружили там смиренного, покрытого пылью монаха.

Пляж был закрыт. Небо несло на запад тяжелые облака. Чжан говорил, что где-то южнее проходил шторм. Мы сидели на обрыве, кресло лежало на боку метрах в пятнадцати от нас. Вилма опиралась на меня спиной и рассказывала о своей первой поездке на эти острова. Я вдыхал запах ее волос.

– Ты меня слушаешь?

– Да…

Но я не слушал.

Где-то далеко слева загудела сирена какого-то корабля. Скалы скрывали источник звука, но мы все равно смотрели в ту сторону.

– Когда-нибудь, – вдруг задумчиво сказала Вилма, щурясь на море. – Я научусь летать.

– Захвати меня с собой.

– Конечно.

– И куда?

– Куда полетим?

– Да.

– О, – она расхохоталась. – У меня целый маршрут. Для начала мы заглянем на Марс. Потом я хочу…

Она была чудесной. Я вдруг осознал, что Вилма значит для меня гораздо больше, чем все мои подружки и женщины до нее. Слушая ее, я ни на миг не сомневался в ее искренности – но, тем не менее, в ней была и тайна. Чертова прорва тайн, сказал бы мой отец. И все это сосуществовало вместе, создавая поразительный и неповторимый образ. Образ Вилмы.

Я вдруг заметил, что она замолчала. Взгляд ее был устремлен на ноги.

– А если ты встретишь кого-то лучше меня?

Я покачал головой, задевая подбородком ее макушку.

– Исключено. Лучше тебя – нет.

– А если она будет ходить?..

– А зачем мне такая?

Вилма рассмеялась невеселым смехом.

– Ты говоришь как Стефан, – беззлобно сказала она.

– К черту Стефана.

– К дьяволу. Я до 18 лет надеялась, что когда-нибудь смогу ходить.

– Что случилось потом?

– Что толку от надежды? Надежда хороша тем, что ею можно упиться вдрызг… И все равно останется место еще для рюмочки. Я очень долго жила надеждой – а потом поняла, что меня самой, вне этой надежды, не существует. Мол, вот я начну ходить, и тогда… В общем, я перестала надеяться.

– А есть ли какой-нибудь шанс вообще?

– Нет.

Я обнял ее покрепче и зарылся лицом в волосы. Я чувствовал, что она улыбается, и улыбался сам. Когда нет надежды и нет никаких шансов, остается только любовь… Понимание. Преданность. Я знал, что здесь и сейчас Вилма любит меня, и что я люблю ее, и не имело никакого значения будущее, в котором все могло вдруг стать иначе. Но я знал, просто был уверен – будущее будет таким, каким его захочу видеть я.

Налетел порыв ветра. Небо на востоке темнело. День клонился к закату, но это была другая тьма.

– Будет шторм, – промурлыкала Вилма.

Я осторожно встал и сходил за коляской. В колесах скрипел песок. Вилма опиралась на локоть и с улыбкой смотрела на меня. Румянец заливал ее круглое лицо.

– Каков герой, – хихикнула она, когда я поднял и посадил ее в кресло. Я промолчал, а она продолжила: – Я никогда не мечтала о принце на лошади… Мне было бы трудно за ним угнаться. Принц на осле – совсем другое дело… В детстве у меня был друг. Марек. Он был очень красивый, и все время обещал мне, что научит меня ходить… И что мы будем вместе ездить в Сопот и бегать по пляжу. И что он никогда не бросит меня…

Мы наткнулись на группу японских туристов. Они во все глаза смотрели на нас, а Вилма все говорила, и голос ее становился все монотоннее и глуше:

– Он действительно был со мною рядом всегда. Мне было 12, ему – 14, и многие удивлялись, что он делал рядом со мной, такой соплячкой, да еще и калекой. А потом мы поехали на Мазуры…

Я перенес Вилму через крутой подъем и остановился, чтобы отдышаться. Она молчала и смотрела вниз.

– А потом?

– Что потом? – она подняла глаза, и в них я не увидел ничего знакомого – только душную, матовую тоску.

– Вы с ним поссорились? Он тебя бросил?

– Да. Он бросил.

– Как?

– Он был таким хорошим пловцом. Он каждый вечер плавал по этому озеру… Однажды вечером у него свело судорогой ногу. Когда его нашли, я не плакала. Его положили на песок, суетились вокруг, а я просто смотрела… Он был такой белый, холодный, мертвый… и такой родной. Я не могла плакать. Все что я могла – смотреть…

Мне показалось, что она плачет. Я остановился и опустился рядом. Она повернула свое грустное лицо ко мне.

– Марк…

– Да, милая?

– Поехали скорей домой…