HTM
Номер журнала «Новая Литература» за январь 2024 г.

Рая Чичильницкая

Женские портреты

Обсудить

Сборник рассказов

На чтение потребуется четыре с половиной часа | Скачать: doc, fb2, pdf, rtf, txt | Хранить свои файлы: Dropbox.com и Яндекс.Диск
Опубликовано редактором: Андрей Ларин, 20.07.2014
Оглавление

1. Галоши короля Лира
2. Бабы – стервы
3. Белый танец

Бабы – стервы


 

 

 

Рая Чичильницкая. Иллюстрация к рассказу «Бабы – стервы». Источник изображения: http://www.7ya.ru/article/Svekrov-i-nevestka-prichiny-konfliktov

 

 

 

Снег падал всю ночь, и к утру лужайка перед домом превратилась в бело-барханное поле, но без обычной для такой зимней сказки умиротворённости. Погребённые под снегом кусты, дорожки и оставленные на улице машины утратили свои привычные формы. Расчищать не было смысла: продолжало мести. Снежинки лепились друг к другу и, слепленные в комки, кружились, неслись куда-то, подгоняемые ветром то в одну сторону, то в другую. И была в этом какая-то озлобленная хаотичность, бурление и нервозность.

Рони застыла у стеклянной двери, наблюдая за мечущимися из стороны в сторону снежинками, не ощущая медленно сползающей по щеке слезы.

«Хорошо, что сегодня суббота, и не надо никуда торопиться», – проплыла ленивая мысль.

А где-то далеко, за океаном, на пальмы лился дождь, и зима обходилась без снежных вьюг: просто становилось немного прохладней и влажней, но всё цвело круглый год, независимо от сезона. Там всё было иначе и привычней. Там был её дом и семья: бабушка с дедушкой, два брата-подростка и мама, которая сейчас нездорова и так нуждается в её, Рониной, помощи.

«Почему же я не там, с ней? Что я здесь ещё делаю? Почему я не в самолёте?»

Какое-то время Рони смотрела через заснеженное стекло и в оцепенении думала обо всём сразу и ни о чём одновременно. О своей жизни там... здесь... о неоправдавшихся представлениях... о маме... о Грэге... о любви и об её отсутствии.

 

Рони влюбилась в Грэга сразу, почти что с первого взгляда, она как бы впала в любовь, а вот выпадала она из любви постепенно и мучительно. Любовь держала её цепкой хваткой и никак не отпускала, хотя держаться почти было не за что: прежней Рони уже не существовало, от неё остался только физический каркас, наполненный хаотичными мыслями и спутанными в клубок эмоциями. Да собственно и любовь была уже не любовью, а скорее ностальгией по любви.

«Может, то, что казалось мне любовью, было чем-то другим, чем-то похожим, маскирующимся под любовь? – копалась Рони в своих сомнениях. – Может быть, это было то же самое чувство, которое я испытывала часто, в самом начале, но которое вскоре неизменно проходило, а мне просто захотелось в этот раз его удержать, вот я и вообразила, что это и есть та самая любовь, о которой надо мечтать? Откуда мне было знать, что это такое, если раньше у меня этого никогда не было? Но... но, ведь всё было так здорово между нами! Когда же это изменилось?»

Прежняя Рони осталась в прошлом, в котором она и Грэг были счастливой, уверенной в своём будущем парой. А теперь они сомневались во всём и счастливой парой были только в присутствии других людей. Когда же людей вокруг не было, каждый из них упивался своей непарностью, хотя и жили они под одной крышей, спали в одной постели и растили общего ребёнка. Рони и Грэг уже были женаты почти семь лет, и все считали их удивительно подходящими друг другу. Да и они сами так считали.

Считала так и Рони... до тех пор, пока она вдруг не почувствовала, что ей чего-то в Грэге не хватает. Долгое время она не могла определить, чего именно, и мучилась неопределённостью, и вдруг, в один прекрасный день, осознала, что недостаёт ей какой-то неописуемой словами связки, чего-то такого, что держало бы их вместе, несмотря ни на что.

 

А ведь всё у них всегда было в порядке, и жаловаться, по сути дела, было не на что, и это её раздражало.

Не в пример другим мужчинам в её жизни, Грэг её любил, желал и был прекрасным мужем и отцом. Он был добрым, ласковым и заботливым, давал ей полную свободу, не пил, не изменял и не был жмотом. Рони чувствовала себя предельно неуютно именно поэтому: ведь веской причины быть недовольной Грэгом у неё не было, а хотелось, чтобы была, и это ощущалось неправильным.

В душе Рони клеймила себя виной и обзывала стервой и ещё чем-то похуже, но от этого самобичевания ничего не менялось, и лучше она себя не чувствовала.

Тогда она попыталась спихнуть всё на генетику: оба её родителя вели себя предельно эгоистично, когда Рони была ребёнком, заботясь в первую очередь о своих личных жизнях. Рони тогда от этого очень страдала, а вот теперь оказалась почти что на грани повторения того же самого, что делали они.

«Неужели я нанесу Лизе такую же травму?» – думала Рони, вспоминая, как она ненавидела отца за то, что он оставил её, двухлетнюю, и увлечённый своей новой семьёй, не проявлял к ней никакого интереса... и как остро переживала она, будучи подростком, при появлении каждого нового мужчины, которого её мать приводила в дом. – «Да, но ведь мне всего двадцать восемь... разве я должна жертвовать своим счастьем только потому, что у меня есть ребёнок? Кто только сейчас не разводится? И ничего: дети пострадают и привыкнут. Это Грэг считает, что надо держаться ради детей. Но что он знает? Он сам как большой ребёнок, наивный до предела и считает, что жизнь строится по правилам... а ведь правил уже давно нет, а если и есть, то их мало кто соблюдает», – убеждала она себя.

Конечно, она не позволит Лизе очень уж страдать, она сделает всё, чтобы Лиза почти ничего не почувствовала. Уж лучше, чтобы они с Грэгом воспитывали её на расстоянии, чем, чтобы она росла в доме без любви...

 

Но Грэг её не понимает. Он даже слушать не хочет. То есть он вроде слушает, но не слышит. А Рони ведь пытается, говорит, плачет. Она знает, что она его не достойна, что он слишком хорошо к ней относится, что она не заслужила к себе такого отношения... она ведь его любит и искренне хочет, чтобы ему было хорошо... ведь, может быть, где-то там его ждёт другая, именно такая, которая будет ему хорошей женой, такой, какой ему надо, такой ласковой, любящей, заботливой, как и он сам, а не такой, как она, Рони: резкой, порывистой, раздираемой противоречиями, требовательной, доминирующей, но нуждающейся в том, чтобы доминировали над ней... а Грэг, он доминировать не способен.

Рони выросла в другом мире, в мире постоянной войны и жизни на краю, в мире, где не было мира, а была необходимость подчиняться импульсу момента, говорить, что думаешь, и делать то, что считаешь нужным, потому что на другое просто не было времени, и жизнь могла прерваться в любой момент, и надо было быть ко всему готовым и ни о чём не жалеть.

По сравнению с тем миром, здесь всё, в том числе и отношения, ей казалось ненастоящим, приглаженным, пластиковым: всё было слишком спокойным, приглушённым, осмысленным... и каким-то половинчатым.

Там – все орали и жестикулировали, не скрывая своих переливающих через край эмоций.

Здесь – говорили в полголоса, пытались обсуждать, а не перекрикивать друг друга, а эмоции держали под контролем и прятали за вежливыми улыбками.

 

Несмотря на то, что корнями они оба произрастали из одной и той же эмиграционной почвы, Грэг был типичным американцем, а Рони – настоящей саброй. Чем сильнее он старался её понять и успокоить своей логикой, тем больше она пыталась спровоцировать его на эмоциональный взрыв и тем дальше он уходил от конфликта, только усиливая этим её раздражение.

Рони было стыдно за свои чувства, потребности и желания, но она ничего не могла с собой поделать, и заглушать внутренний голос становилось тяжелее с каждым днём. Осознание того, что её тянет к мужчинам, которые относятся к ней плохо, жило в ней давно, но когда она встретила Грэга, ей показалось, что теперь это пройдёт, и всё будет по-другому, но оно не прошло, а просто затихло, притаилось на время, только для того, чтобы потом вылезти наружу во всей своей красе.

Теперь же ещё прибавилось и осознание того, что это несёт разрушение и боль людям, которых Рони любит, понимание того, что она может совершить какой-то идиотский, импульсивный поступок, и это повлечёт за собой цепь травм, раздирало её на части. Рони ненавидела себя, ненавидела ситуацию, в которой оказалась, ненавидела свою, с трудом управляемую, тягу к поиску «приключений на одно место» и такой же по силе, парализующий страх последствий.

 

Она с ужасом вспомнила, что только совсем недавно до умопомрачения хотела иметь второго ребёнка и злилась на Грэга за то, что он приводил доводы в пользу того, что лучше подождать годика два, пока Лиза немного подрастёт, а потом, после выкидыша, это желание полностью пропало, куда-то испарилось, и она даже представить себе не могла, зачем ей надо было беременеть. А ведь не случись этого, ко всему прочему, сейчас по дому ползал бы ещё один кричащий малыш, и тогда она действительно была бы связана по рукам и по ногам.

«Неужели это всё мои гормоны прыгают? Или, может, это правда, что «все мы бабы – стервы», и просто не знаем, чего хотим... то одного, то другого, то третьего?»

Сваливать на гормоны, на природу было бы легче, удобнее, но... ей как-то неприятно было чувствовать себя марионеткой, которую что-то или кто-то контролирует.

«Наверное, было бы лучше, если бы я оставалась там, у себя... в привычном, – думала Рони. – Вышла бы замуж за какого-то местного козла с накаченными мускулами в моём вкусе, который бы плевал на то, что я женщина и заслуживаю уважения. Мы бы громко ругались по любому поводу и без повода, изменяли бы друг другу напропалую, возможно, кидали бы в голову тарелки или бегали с ножами, грозясь убить друг друга из ревности, а потом валились бы на кровать и, жадно сдирая друг с друга одежды, занимались бурной любовью, а ножи летели бы в стороны, разбивая на ходу предметы, и мы бы хотели друг друга как никогда до этого и хохотали бы во весь голос, не заботясь, что нас кто-то услышит и что-то подумает... и всё было бы как у людей».

Рони ждала, когда Грэг тоже схватит нож и в приступе ревности с угрозами убить погонится за ней, но этого не произошло, даже после того, как она со слезами призналась ему в своих чувствах и сомнениях. Грэг был слишком цивилизован для такого. Как всегда рассудительно, он посчитал, что они должны приспосабливаться и идти на компромиссы, если не во имя того, что их связывает, то хотя бы ради Лизы. Но Рони не хотела компромиссов и приспособления. Рони хотела чувствовать себя счастливой и влюблённой. Она хотела смотреть на Грэга и чувствовать, как прыгает от радости её сердце, просто потому, что он рядом, и потому, что она на него смотрит. Хотела чувствовать, как тогда, в самом начале их отношений.

 

Рони не заметила, как в комнату вошла Полина, мать Грэга.

– Смотри, как метёт, – сказала та, – если до вечера не кончится, мы завтра отсюда не выберемся: все дороги перекроют. Хотя, они сказали, что к четырём должно перестать.

Выйдя на раннюю пенсию, Полина проводила большую часть своей теперешней жизни дома, и было не ясно, куда ей надо будет выбираться.

Рони только пожала плечами.

– Когда перестанет, тогда перестанет... когда-нибудь всё перестает.

– Ты о’кей? Что-то опять случилось? Лизочка в порядке? – заволновалась свекровь.

Полина и так была склонна к волнениям, а тут, с тех пор как Рони с ней поделилась происходящим, волнение, охватившее её, никак не прекращалось. Полина пыталась это скрыть, однако актрисой она была неважной, и скрывать у нее получалось плохо... по лицу было видно ВСЁ, что бы она ни утверждала.

Подчиняясь порыву, Рони ей открылась и сразу же пожалела, но взять слов назад не могла. Зачем это ей надо было делать? Полина относилась к ней хорошо, пожалуй, даже слишком. Она была во всех отношениях приятной, старалась ни во что не вмешиваться, не давать ценные указания и вообще не была типичной свекровью.

Да что сказать, в этом смысле Рони повезло, хотя и в других смыслах ей повезло тоже. Её опять залила волна стыда. Грэг это от матери унаследовал свою неконфликтность и желание всех понимать. А теперь она всё знает и волнуется, и сердце её, наверное, разбито, ведь Грэг – её единственный сын, и ей за него обидно. Рони представила, что бы она чувствовала, услышав подобное от Лизиного будущего супруга, и задохнулась от ярости, готовая вцепиться ему в горло. А Полина её ещё обнимает, поддерживает морально и уговаривает попробовать психотерапию...

 

– Да нет, всё в порядке, – не поворачиваясь, ответила Рони: ей не хотелось встречаться с Полиной взглядом, и Полину это устраивало.

– Надо же... какой-то рекордный снегопад... машину не откопать, – ещё раз констатировала Полина, наливая себе кофе. – Тебе нужна моя помощь? А то я, пожалуй, пойду прилягу, голова трещит с утра пораньше...

– Да нет, ничего не надо. Дать тебе таблетку? – несмотря на разницу в возрасте, они были на «ты» с самого первого дня их знакомства.

– Спасибо, Роничка, попробую обойтись без химии. Я просто плохо спала, – вздохнула Полина и, осторожно держа чашку, чтобы не расплескать, направилась к себе в спальню. Говорить больше было не о чем.

 

«Какая она всё-таки не наша... небось, стоит вот и тоскует по дому... что ни спросишь, ответ один – «о'кей»… Что я, не понимаю, что всё ей здесь тошно?»

А ведь как они с мужем старались сделать всё возможное, чтобы Рони чувствовала себя как дома! Приняли её безоговорочно и сразу, как свою, родную, и не только её одну, но и всех её многочисленных, приезжавших погостить родных и друзей... окружали теплом, заботой, пониманием... и так деликатно, чтобы не переступить невидимую границу, не допустить вмешательства даже из самых лучших побуждений. Как же это получилось, что, несмотря на все их старания, Рони всё-таки не прижилась?

«Сколько волка не корми, а он в лес смотрит», – любила повторять мать Полины, но Полина с ней не соглашалась: она верила, что любовь и хорошее отношение перекроют тоску по прошлому.

«Неужели она оказалась права? Неужели я чего-то недопоняла? Не то сказала? Не так что-то сделала? Или, может быть, не в этом дело... может быть, изначально не было любви, а было только желание остаться в Америке?»

Понимала обычно Полина глубже, чем надо было, хотя понимание приходило к ней с запозданием, когда не понять уже было невозможно. Вот и сейчас, после вчерашнего разговора с Рони, навалилось на неё позднее, шокирующее глубокое понимание того, что дети уже несчастливы. А ведь всё между ними шло так неправдоподобно хорошо. И как они прекрасно подходили друг к другу: просто родственные души! Наверняка, многие ей завидовали: у всех подруг с их взрослыми детьми какие-то проблемы… а у неё «тишь, гладь и божья благодать...» – всё в полном порядке. Как тут не позавидуешь? Даже Полина себе самой тоже завидовала: пусть её Гришенька и не особенно рвался к каким-то амбициозным высотам и был абсолютно земным, её это вполне устраивало. Не было в нём ни изломанности, свойственной гениям, ни самогорения, свойственного героям, но был он доволен своей жизнью, имел хорошее сердце и складывалось у него всё хорошо. И Рони ей казалась такой же: домашней, уютной и довольной жизнью. Хотя в первые годы Полина так и ждала какого-то подвоха – ведь не может же быть ТАК хорошо – но потом перестала ждать, успокоилась и отвела происходящее на счёт приятных исключений из правил. И вот он здесь, этот подвох, не замедлил явиться, как обухом по голове: БА-БАХ!!! Как будто кто-то сглазил… Даром что расслабилась, поверила в исключение. Да, видно, не бывает в брачных отношениях исключений: если не одно сорвётся, то непременно что-то другое!

 

Аккуратно поставив чашку на широкий подоконник, Полина плюхнулась в кресло и уставилась на облепленное снегом окно. За стеклом бушевал какой-то белёсый хаос, неразборчивая снежная муть, и на душе её было так же мутно и муторно.

«Как же это мы вышли с ней на этот разговор?» – пыталась вспомнить она, но не могла: вспоминалось только лицо сидящей напротив Рони и её слова: «Нет, я так не смогу, как ты и моя мама, жить двойной жизнью! Я ещё слишком молода для этого и не хочу врать ни Грэгу, ни себе! А что, если я в кого-то влюблюсь, что тогда?!»

Действительно, что тогда? На это Полина не имела ответа. Первым её поползновением было сказать: «А ты не влюбляйся», – но она тут же осознала всю глупость такого ответа.

Что значит «не влюбляйся»? Как будто это можно проконтролировать. Ей-то самой просто повезло, что такое не случилось, или, может быть, она не слишком эмоциональна, влюбчива, но ведь не все такие. Вот и Рони, возможно, другая по натуре, более страстная, чувственная и она боится. Боится последствий, боится самой себя. Потому что всё может случиться: гарантий ведь никаких.

 

Мысль прервалась телефонным звонком. Звонил муж. Хотел знать, что будет на ужин и не надо ли чего привезти к столу. Разговор, как всегда, был коротким и односложным. Хотя он вдруг спросил, расстроена ли она чем-то. Видимо, что-то почувствовал.

– Да нет, я в порядке, – заверила его Полина.

Конечно же, она ему ничего о своём разговоре с Рони не рассказывала. А какой смысл его расстраивать попусту? Что он может сделать? Только даром будет огорчаться. Мысль о том, что дети могут расстаться, ничего, кроме острой боли, вызвать не может, а он ведь точно к этой мысли придёт, если что-то узнает. Игорь – человек, склонный к эмоциональным крайностям, и из мухи сделать слона ему ничего не стоит, а тут-то и муха сама по себе довольно больших размеров оказалась. Кроме того, Лизочка, на которой он просто помешан... если узнает, то будет мучиться страхом, что Рони может в любую минуту взять и увезти Лизочку туда, за океан, к себе на родину, и видеть её можно будет только раз или два в году, и Лизочка, конечно, их позабудет, начнёт разговаривать на другом, чужом им языке, и вообще... не будет у них больше внучки, а что останется взамен, непонятно.

Конечно же, Полина этого тоже опасалась, но ей казалась, что она более подготовлена, защищена каким-то невидимым барьером, которым она окружила своё сердце сразу после рождения Лизы, потому что тут же ясно поняла, что этот ребёнок принадлежит не ей, а им, своим родителям, что и должно быть. Игорь этого не почувствовал и не принял Полинины объяснения: он влюбился в новорождённую внучку, как никогда не влюблялся ни в Полину, ни в Грэга, ни в кого на свете: влюбился мгновенно и беспредельно. И вот теперь, если что-то произойдёт и он её потеряет, для него это будет трагично, и он может не выдержать и сломаться.

Полине хотелось его оберечь до поры до времени. И вообще, а вдруг ничего и не случится, вдруг всё наладится и опять пойдёт своим чередом, вдруг это всё её дурацкие страхи и преувеличения: ведь недаром же говорят, что у страха глаза велики?

 

Полина отхлебнула уже холодный кофе.

«Фу, какой горький! – кофе она предпочитала чёрный, без молока и без сахара: так ей было вкуснее, но сейчас кофейная горечь оказалась неприятной. – Пойти подогреть, что ли?..»

Из кухни доносилась громкая гортанная речь. Рони нарезала салат и время от времени, отрываясь от этого, темпераментно жестикулировала руками, в одной из которых она держала нож, а в другой недорезанный огурец, и что-то кричала в зажатый между её плечом и ухом мобильный телефон. Полина не понимала ни слова, но знала, что Рони разговаривает с кем-то из своей семьи и очень сердится. Полина подогрела чашку с недопитым кофе в микроволновке и уселась за кухонный стол допивать. Рони, что-то выкрикнув, в изнеможении вскинула руки, потом отбросила телефон и села напротив Полины.

– Так хочу закурить, – сказала она, кусая нижнюю губу, – прямо не могу...

– Ну так кури...

– Да нет, я же бросила... не хочу... это просто она во мне такое вызывает.

– Ты о ком? Опять с мамой что-то?

– Ну да, с кем же ещё. Не могу выдержать, как она мучается... у неё сильная депрессия. Очередной срыв. И таблетки не помогают. Она плачет и плачет, и никто, кроме меня, ей там не в состоянии помочь. Я должна туда поехать. Хотя бы на недельку. Надо узнать, на когда есть билеты.

– Конечно, если ты так чувствуешь... Но ведь она там не одна, правда?

– Нет, она там ОДНА: те, кто вокруг, не в счёт, они только мешают вместо помощи! На кого ей надеяться? Бабушка с дедушкой старенькие, сами распадаются. Бабушка только и знает, что плакать по любому поводу. Сыновья ещё недостаточно взрослые, чтобы понять. А этот... её муженёк, так ведь у неё, скорее всего, из-за него и депрессия! Он, кроме своих компьютеров, ничего не знает и знать не хочет, он эмоционально глухой, пришибленный какой-то, ни тепла от него, ни внимания, ни ласки! А мама ещё ведь не старая женщина, ей ещё всё это нужно. Я ей говорила: оставь его, пока не поздно, но она, дура, уцепилась за него и держится. Детей вырастить надо, говорит. А что дети? Скоро вырастут, уйдут в армию, а потом... свои семьи, свои жизни... бабушка с дедушкой тоже не вечные. Ну и останется она с этим идиотом, с которым слова сказать нельзя. И что её хорошего в жизни ожидает?! Нет, я бы так не смогла! Я так не хочу!..

– Неужели у вас с Грэгом всё тоже так плохо? Слова сказать нельзя, – преодолев страх, поинтересовалась Полина.

– Да нет, конечно, ещё не так... но мы очень разные... и интересы наши тоже... и...

– И ты боишься, что со временем...

– Да, боюсь, очень боюсь. Понимаешь, я себя знаю и боюсь. Я не смогу, как ты или как моя мама. Я не могу приспосабливаться, не могу жить с мужем в разных спальнях. Даже не то, что не могу, а, скорее, НЕ ХОЧУ! Не хочу даже об этом думать! Мне жалко себя! И Грэга мне тоже жалко. Почему он должен страдать из-за меня?

«И зачем только она мне это всё рассказывает... небось, хочет, чтобы я ей выразила сочувствие, оправдала, выписала индульгенцию», – внутренне возмутилась Полина.

 

Наступила наполненная тяжёлым раздумьем пауза. Рони молча взяла нож и принялась за недорезанный огурец.

«Странно, почему о Лизочке ни слова? А что, Лизочку ей не жалко?» – наблюдая за её ловкими движениями, продолжала кипеть Полина. Ей хотелось сказать что-то резкое, типа: «подумаешь, тебе себя жалко... и чего тебе только не хватает?! Тебе достался чудесный муж, а твоей дочке – чудный отец... все тебя любят, заботятся, и ты не перетруждаешься... ты просто не понимаешь, как это надо ценить! Посмотри на себя: почему ты считаешь, что заслуживаешь лучшего?! Почему во имя своего эгоизма ты готова разрушить детство своего ребёнка?! Нет общих интересов, говоришь? Найдите, придумайте какие-то интересы... а если он откажется, придумай себе какой-то свой интерес... иди чему-то учиться, например, займись каким-то хобби... чем-то! Ведь должно же быть что-то интересным, кроме походов в магазины и телефонных пересудов? Научись сублимировать, в конце концов!». Но она промолчала.

«Впрочем, что это я... она ведь и слова-то такого, скорее всего, не знает», – Полина вспомнила, как часто она жалела себя, и мысленно осеклась.

Воспоминания моментально погасили раздражение, которое она испытывала к Рони ещё только секунды назад: вспомнив, она как бы внутренне расслоилась на три части. Одна из них скорбела о сыне, которому досталась её доля, доля быть отвергнутым тем, кого больше всего любишь. Другая – плакала о Рони, стоящей перед таким жутким выбором: убить себя во имя своего ребёнка или пожертвовать ребёнком во имя себя (Полина прошла через это и, выбрав первое, знала, какой ценой Рони придётся заплатить). Третья же – рыдала по ещё ничего не понимающей Лизочке, которой придётся столкнуться с результатами материнского выбора, каким бы он ни был, и тоже заплатить чем-то за это.

И вдруг до неё дошло, что она, Полина, проецирует себя и на Грэга, и на Рони, и на Лизочку. И её осенило, что, как бы ей больно не было и что бы ни случилось между ними, это ИХ, а НЕ ЕЁ жизнь, жизнь, которую ИМ необходимо прожить самим. И расслоённые части опять сомкнулись в одно нераздельное целое.

 

– Лизочка что-то заспалась сегодня, – вздохнула Полина, – наверное, погода на неё тоже действует... посмотри, как коты спят целый день, – она выглянула в окно. – Хотя снег уже вроде не падает. Скоро наши мальчики будут дома. Я, пожалуй, начну разогревать ужин.

Неожиданно встрепенувшись, Рони оторвалась от салата и осознала, что уже почти пять.

«Вот и окончился снегопад, – подумала она без особых эмоций, – теперь надо будет всё расчищать», – и направилась в сторону детской будить Лизу…

 

 

 


Оглавление

1. Галоши короля Лира
2. Бабы – стервы
3. Белый танец
Статистика тиража: по состоянию на 21.02.2024, 20:23 выпуск Журнала «Новая Литература» за 2024.01 скачали 702 раза.

 

Подписаться на журнал!
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru

Нас уже 30 тысяч. Присоединяйтесь!

 

Канал 'Новая Литература' на yandex.ru Канал 'Новая Литература' на telegram.org Канал 'Новая Литература 2' на telegram.org Клуб 'Новая Литература' на facebook.com Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru Клуб 'Новая Литература' на twitter.com Клуб 'Новая Литература' на vk.com Клуб 'Новая Литература 2' на vk.com
Миссия журнала – распространение русского языка через развитие художественной литературы.



Литературные конкурсы


15 000 ₽ за Грязный реализм

1000 $ за Лучшее стихотворение



Биографии исторических знаменитостей и наших влиятельных современников:

Алиса Александровна Лобанова: «Мне хочется нести в этот мир только добро»

Только для статусных персон




Отзывы о журнале «Новая Литература»:

16.02.2024
Замечательный номер с поэтом-песенником Александром Шагановым!!!
Сергей Лущан

29.01.2024
Думаю, что на журнал стоит подписаться…
Валерий Скорбилин

18.01.2024
Рада, что журнал продолжает свою миссию. С вами всегда было приятно сотрудничать.
Надежда Егорова



Номер журнала «Новая Литература» за январь 2024 года

 


Поддержите журнал «Новая Литература»!
Copyright © 2001—2024 журнал «Новая Литература», newlit@newlit.ru
18+. Свидетельство о регистрации СМИ: Эл №ФС77-82520 от 30.12.2021
Телефон, whatsapp, telegram: +7 960 732 0000 (с 8.00 до 18.00 мск.)
Вакансии | Отзывы | Опубликовать

Поддержите «Новую Литературу»!