Мужской процесс

 

 

 

После отстранения Гауля коллективные побоища надолго прекратились. Это ему все казалось, что кого-то из нас обидели на танцах, и надо непременно устроить выясняловку в следующие выходные. А другим парням, по очереди занимавшим место лидера поселка, так не казалось. Тебя обидели, ты и выясняй, с чего ради толпу для этого собирать? И наши походы, и набеги постепенно ушли в историю, обрастая мифами и легендами. Так и положено, когда боевое племя утрачивает желание доказывать все другим племенам, что оно самое главное в городе. Остается вспоминать подвиги героев минувших эпох.

Надо отдать должное Гаулю, это был тот еще Атилла. Вообще-то, он был немец, и в нем вполне могли быть гены кого-нибудь из вождей гуннов. Того, что осел со своим табуном на южном берегу Дуная или на предальпийских лугах, принадлежащих когда-то кимврам. А почему нет?

У Гауля была способность не терять самообладания в тот миг, когда всех остальных охватывала паника. Вот собрались две толпы, мы и сталинские. Между нами метров сто, и мы видим друг друга в свете фонаря на столбе или луны на небе. Не столько видим, сколько слышим. Сталинские заорали и с криком, в котором не разобрать ни слова, но который парализует тебя страхом, начинают бег в нашу сторону. Сколько их? А кто его знает, может, тридцать, а может и пятьдесят человек. А нас всего двадцать, мы на чужой земле и за нами река, убегать особо некуда, разве вдоль реки мчаться быстрее ветра, пока топот за спиной не утихнет.

Не будь с нами Гауля, мы так бы и сделали. Уверен на сто процентов потому, что убегали не раз. Но сейчас другая ситуация, в этот вечер с нами – Гауль. Он делает один шаг, один только шаг в сторону бегущей к нам толпы, и взрывается истошным воплем, животным доисторическим ревом, а после этого начинает бежать им навстречу. Мы – за ним, и каждый орет подобным образом, но что орет и почему так зверски орет, никому, даже самому себе, объяснить не сможет, потому что не знает, как вырвался из его горла этот ужасающий звук.

В фильмах солдаты, идущие в атаку, четко, слаженно и буквораздельно кричат "Ура!". Знаете, такое красивое "Ура!" можно кричать только на параде. А когда они сталкивались и сталкиваются в настоящем бою с чужими солдатами в рукопашную, все орут и воют нечто непонятное и ужасное, совсем непохожее на парадное приветствие. У меня сосед по улице, Афанасий Иванович, на войне был в пехоте, а внук его Митя, в Чечне в морской пехоте, и оба за стаканом водки пришли к выводу, что первые звуки этого крика перед рукопашной начинались со слов "а сука", и уж потом превращались во что-то такое, что ни вспомнить, ни повторить.

Бежим мы навстречу сталинским парням и орем. Думаете, нас ожидает столкновение с противником морда в морду, кулак в кулак? Ничего подобного. Услышав, что мы заорали и бежим навстречу, сталинские резко смолкают, тормозят, разворачиваются и бегут назад и в стороны. Кто-то из них попадется нам под ноги, но ради него никто не будет задерживаться, он получит оплеуху на ходу и все, свободен, можешь спокойно идти по улице и соображать, куда же попрятались все твои товарищи, и почему ты такой дурак, что оказался в центре толпы моторовских парней.

Легко объяснить, почему не происходит массового встречного мордобоя. А кому он нужен, этот мордобой? За что ребята должны подставлять свои морды под кулаки друг друга? Победа не сулила никаких выгод, кроме возможности побахвалиться, что вчера мы их погоняли, а не они нас. Смотрите, какое мы слово употребляли – погонять. То есть, гоняться друг за другом, а не рвать на куски друг друга.

Это в древние времена рассеять дружину противника, значит захватить его обоз или деревню. А там – жратва, трофеи и бабы, бабы, которых давно не видел и давно хотел. Много баб, любых и никого не надо уговаривать, какую выбрал, такая тут же и твоя.

Вот тогда было за что рисковать своей мордой. А мы? Пробежав по улице Сталина, мы торопливо отходили к реке, чтобы сравнительно спокойно погрузиться на кораблик и оказаться на своей стороне, где нас уж точно никто не тронет. Противник, даже если к нему подойдет подкрепление и его боевой дух быстро восстановится, в этот вечер переправляться на нашу сторону не будет. Через неделю – возможно, но не сейчас, когда уже за полночь и кораблик ходит раз в час.

Бессмысленность таких коллективных драк становилась для меня все очевидней, призывы Гауля отомстить за чью-то поруганную честь уже не вызывали у меня энтузиазма, а любопытство, что это такое, когда толпа идет на толпу, было давно удовлетворено. К тому же на открытии осенне-зимнего сезона нам с Миханей хорошенько досталось, и мы напару выпали из подростковых игрищ и забав.

Это произошло на площадке у лесотехникума на той же самой знаменитой улице Сталина. Объединенные силы сталинских и еловских стояли с одной стороны площадки, мы с союзниками, ребятами из поселка Судоверфь – с другой стороны. Между нами было совсем маленькое расстояние, и мы начали обстреливать друг друга придорожными булыжниками, щебенкой крупной фракции, как сказали бы дорожники.

То ли с их стороны щебенка была крупней, то ли они кидали более метко, но с нашей стороны начались потери: одному камень в голову прилетел, второму, третьему. Гауль оценил обстановку и дал сигнал к атаке, то есть заорал и полетел вперед. А расстояние до врага крошечное, а в наших рядах была сборная школы по эстафетному бегу. В конце концов, Миханя – лучший бегун города на короткие дистанции, он стометровку преодолевал за 10,8 секунд.

Мы врезались в растерявшуюся и не успевшую отступить толпу и начали понужать колами по спинам набирающих скорость бойцов армии противника. Спины, спины, много спин перед тобой и ты не знаешь, что с ними делать, бежишь за ними и орешь им в уши, вот и вся драка.

Зачем Миханя погнался за долговязым парнем, не знаю, он тоже потом объяснить не смог, наверное, самый высокий парень в толпе просто хороший ориентир для ночного бега, вот и погнался.

Я бежал вслед Михани и видел, что он уже почти догнал долговязого, но в это время от забора, вдоль которого шла погоня, отделились две тени, одна накрыла здоровенной дубиной Миханю, а вторая махнула чем-то в меня, и я тут же ощутил сильнейший встречный удар точно в солнечное сплетение.

Бляха-муха, дыхание сковало, я загнулся и упал, не мог даже прикрыть голову, потому что руками держался за живот. Классно они нас положили! Хорошо, что за нами катились чуть отставшие наши союзники, а то бы нас добили эти тени. Союзники впохыхах пробежали было мимо, но Миханя смог подать голос, и нас подобрали.

Михане врачи констатировали ушиб позвонков с третьего по девятый, и возможно, смещение четвертого и пятого. А мне – ушиб и посттравматическое воспаление брюшной полости, контузия кишок, селезенки и печени. Как хорошо, что я никогда не ел перед битвой и вовремя прочитал о диете легионеров Рима перед сражением: чечевица или зерновая крупа без мяса и масла. Кишки после неглубокого ранения копьем не загнивали, и был шанс выжить.

А у меня они могли лопнуть, когда в расслабленный на бегу живот прилетел огромный гранит. Я попросил ребят прихватить это оружие пролетариата. Он у меня сначала лежал у ворот, как напоминание о глупом риске ночных вылазок, а потом маманя его использовала в качестве груза на крышке бочонка при засолке капусты.

Мы благополучно выздоровели, но пропустили сезон. А потом десятый класс, экзамены, прощай школа, и вместе с ней – родной мой город.