Жизнь Ершова

 

 

 

Я вспоминаю отца. Он – вечный борец и страдалец за правду – умер, когда мне было десять лет.

Родители мои целыми днями работали, а вечерами, обычно, ругались. Помню один такой вечер.

Отец пришёл пьяненький, но на ногах держался и соображал. Оказалось, что он уволился с очередного места работы, поругался с начальником.

– Да ты просто работать не хочешь, тунеядец! – возмутилась мать.

– Дай мне такое дело, чтобы сердце пело!

– Ой дурак-то!

Тут уж его понесло: встал перед зеркалом – маленький, щуплый – напрягся:

– Я Поддубный!

Мать смеётся – нервно, с издёвкой:

– А завтра кем будешь?

– Майей Плисецкой!

До сих пор в доме много вещей, сделанных руками отца. И ещё часто вспоминаю, как пели они на два голоса про тонкую рябину…

Потом отец уехал жить в деревню. Уехал к собачкам своим, к лесу, к реке. Охотник он был.

Мы ездили к нему. На разбитой дороге автобус трясло нещадно, в нём было жарко, пахло бензином, меня укачивало. Но именно поэтому, так запомнились чистый воздух и тишина, которые обволакивали, когда мы оставались с матерью одни на пустынной дороге неподалёку от деревни, и ветерок разгонял запах сгоревшего бензина.

Там в деревне он и умер, но хоронили его в городе. На поминках было много знакомых и незнакомых мне людей. Не знаю уж на какие деньги мать купила среди зимы винограда. Кажется, с тех пор я не видел более красивых гроздей с бордовыми влажными ягодами. Она положила мне на тарелку самую большую гроздь и отправила в другую комнату…

Мама рядом. Целыми днями молчим. Раньше она ещё пыталась спрашивать про мои дела. Но что я скажу ей? Чем она поможет? Если у меня плохо – только плачет. И я молчу.

Я долго боялся её строгости. И будто бы в этом молчании – моя свобода.

Но что за свобода-то? От чего свобода? Почему я такой-то? Почему не могу зайти к ней в комнату, подсесть на диван, сказать доброе, как маленький мальчик?..