Быть

 

 

 

Кухонное окно слепило морозной ясностью февральского, склоняющегося к пяти часам, дня.

– Выпей.

– Я водку не пью…спасибо…– проревевшаяся и уже присмиревшая, тихо сказала Надя.

Сарапулов залпом сглотнул стакан и, сев напротив, стал смотреть на нее через кухонный стол, своими пугающими глазами еще глубже.

– Надей, говоришь, зовут?

– Надеждой… – тихо повторила она.

– М-м-м…

– Вася вам не писал обо мне?

– Нет…

– Он мне писал…что не писал… Говорил: приеду – представлю…Вася говорил мне, что вы полковник.

– Я не полковник, я офицер.

…Сарапулов смотрел на Надю – как на новую машину, которую вынужден продавать в силу банкротства: злясь и жалеючи.

– А ты красивая…– он заметил, как девица, не смотря на горе свое, молниеносно вспыхнула, потухла, успела поправить челку, и, взбесившись, грубо спросил:

– Вы с ним спали?..

Наденька широко открыла свои чистые глаза в его пьяные, но такие же честно открытые и чуть не задохнулась от удивления. Взгляд Сарапулова снова ее остановил, Наденька вдруг как-то по-взрослому поняла, что это для Васькиного отца вопрос жизненной важности. И спросил об этом он именно по той самой причине, а вовсе не потому, что не знал ответа или нехорошо любопытствовал.

– Мы познакомились с ним за неделю до того, как его забрали...– как будто была чем-то обязана Сарапулову – старшему начала оправдываться Надя. – Мы только поцеловались, и… Я его так ждала… – Надя снова заревела, и Сарапулов понежнел: он протянул к ее голове руку и мягко потрогал длинные бежевые волосы у девичей макушки.

– Ну, хоть ты…

Наденька снова вспыхнула, но уже со слезами и быстро-быстро заговорила маленькими пухлыми, такими же нежными, какие были у Васьки, губками:

– Я не знаю, как я буду без него дальше! Мы уже все придумали: где поселимся, как назовем детей, как будем ходить к вам в гости… В письмах. Он так писал… – Надя, в порыве чувств, схватила руку Сарапулова и прижалась к ней как обиженный и подлизывающийся ребенок.

– Передумаешь, – вдруг отчего-то резко снова обозлился Сарапулов, убрал протянувшуюся девичью кисть, поднялся и отошел.

Теплое дыхание Наденьки его взбеленило снова. Вот она, чистая, полная чувств и желания какого-то ласкать, с кем-то нежится. За два метра это бабье сияние плоти, этот бабий запах: «Возьми…ну, возьми…».

И жалуется еще...

А Васька – где он сейчас? И никакого тепла от него, никакого дыхания. Дур-р-р-ак ты, Васенька! Маленький ты был еще, такой маленький…

– Передумаешь, – повторил он и снова полез в холодильник за водкой. – Вот щас прям, прямо щас выйдешь на улицу, найдешь себе другого Ваську, завтра поженитесь, послезавтра расплодитесь и будете по воскресениям радовать своим потомством других стариков…

– Нет, – Наденька нутром почуяла сарапуловскую острую ревность за сына и снова заревела, и ей показалась, что уже от жалости к нему, к этому прокуренному, небритому и грубому мужикану, у которого хватает наглости называть себя Васиным отцом.

Сарапулов снова разозлился.

– Хватит выть…выть хватит! Все, пошли я провожу тебя, я…

– Я любль...била его!

Сарапулов запнулся и добавил:

– Я тоже…. Но все. Теперь любить больше некого. Просто у тебя еще много в жизни Васек будет, а у меня ни одного…. Слышишь?!? И все…. Только в этом разница. И я не знаю, кто, кого и зачем тут должен еще понимать…

Он не знал, на каком основании, но чувствовал, что имеет право злиться на эту девчонку, о существовании которой узнал всего час назад. Может быть, имеет право уже только потому, что от этого она становилась ему роднее, и от фальшивой этой родственности ему почему-то делалось легче.

 

…В открытую дверь снизу из-под шести этажей тянуло темным холодом вперемежку сильным запахом мокрой извести. Уже далеко внизу неритмично цокали каблуки Наденьки, одиноко и вяло. Сарапулов вслушивался в них, и что-то хорошее переворачивалось у него в груди. И жутко не хотелось отрывать от себя эту девчонку, как какую-то последнюю живую связь с ним, с Васькой.

«Но почему?.. Кто она нам? Зачем она нужна нам теперь, эта Надя?..», – недоумевал он.

Сарапулов со злостью хлопнул дверью, и впервые за несколько дней умопомешательства взглянул на часы и подумал, что скоро должна придти Лада.