Простуженная история

* * *

тихо
тикает холодильник «Волга»

под пепельным пологом
московский день спит
голый
к стене прижался

я танцую джаз
а саксофон не слышно

самозабвенно
превращаюсь во вселенную

машины тише
мне Бог играет с соседней крыши

Бы

я бы хотела
без дела
брести по дороге белой,
не опасаясь
взглядов навязчивых,
не выпячивая себя
и не пряча,
как колокольчик простая.
раздетая,
босая,
впитывать землю горячую,
ловить пыль летящими волосами,
стрекоз-смешинок в воздух бросая,
что есть мочи
целовать солнце сочное,
слушать песни его песочные,
подпевая по-соловьиному.

а когда на рассвете
переменится ветер,
выпустить крылья длинные
и пропасть с журавлиным клином.

Бежим на горку?

в хмуро-минорном вторнике,
взросло-синем,
облако вяжет
мне
пряжей из инея
варежки
зимние,
цвета горящих поленьев,
с тёплым оленем
и мельницами
из Варежа.

– Борька, Борька,
бежим на горку!

громкие,
маленькие,
теряя валенки,
валимся
в звонкую бездну
парка.
старые санки
пахнут смехом и коммуналкой.
орехом
грецким –
детство.

а вы когда-нибудь сбегали кататься на рельсы?

заброшенный,
запорошенный горем
дворик.

– Где ты, Борька?
Бежим на горку…

комочек горький
режет горло.

* * *

ты окурок в ладони комкал,
я читала вслух «Незнакомку».
в воздухе дымно-розовом
расцвели гладиолусы.

расплела косы я.
рассыпались волосы
по твоим плечам,
по млечным путям в космосе.

часы встали.
мы медленно, медленно таяли.
по стёклам дождём акварельным
стекало время.

* * *

раз, два –
port de bras.

новый такт –
и снова pas.

grand battement,
и я всё выше.

два chaines –
уже на крыше.

и душа уж к небесам
тянет танца паруса.

Мешочки со смехом

высококвалифицированные,
скукой продезинфицированные,
буднями пахнущие врачи
зря
тратят усилия
на меня.
бессильны!
дают капли с привкусом ноября,
чтобы с разбегу
разгневанным снегом
не ранить.

память,
мчи!
яблочным августом лечи,
тысячезвёздным небом,
чёрствым чёрным чудесным хлебом.

как-то после обеда
лепестком светлым
с ветром
улетело
за туманные километры
шумное шестнадцатое лето.

где ты?

грустит без ответа
серебристое сентябрьское «апчхи».
вечер с Чеховым.
он молчит,
а в глазах мешочки со смехом.

Письмо

Здравствуй, милый муженёчко.
на войне уж два годочка
пропадаешь, Ваня точка.
а из малого комочка
подрастает дома дочка,
я хочу ещё сыночка,
ну а как же в одиночку?
знать не знаю точка.
старая корова Ночка
родила для нас телочка,
вышила я на платочке
твоё имя точка.
в огороде в уголочке
посадила я цветочки –
георгины точка.
я вяжу тебе носочки
и вздыхаю часто точка.
ты найди хоть пол-листочка,
напиши мне хоть полстрочки,
знай,
тебя люблю я
точка.

Скучное

в кабинете с потолком низеньким,
где воздух пропитан физикой,
сны
лезут
железные,
устало-стальные,
квантовой скукой больные.
прочь гони!
они
режут,
скребут
по узбекской дыне
бритвой со ржавым лезвием
и формулой тонкой линзы.

плетёт химия
сны
мыльные,
из молекулярных линий
и пузырчатых дырчатых неизвестностей.
посыпает из склянки Морфеем
неорганически нудная фея
в системно-периодической тесноте.

в зелёной берлоге
баюкает
биология
бактериально-банальной трилогией
сказок
про метафазы,
про рибонуклеиновую заразу…

…а в столовой сегодня на завтрак зразы.

* * *

в тайнах гущи кофейной
живут африканские феи.

наколдуйте мне короля,
чародеи цвета угля.

Лишние

в прогнившей яме
нищий
пьяный
голубоглазый
об алмазах
рассказывает
подруге
а она целует руки
ему

* * *

туманным утром
муторным,
в шесть сорок три,
устав от пожаров,
пожирающих
поющий Париж у меня внутри,
от жандармов жирных,
добровольно-принудительного нажима,
в рясы ряженного режима,
лиц лживых,
бесстыдством смуглых,
жизнь моя обугленная
сбежала.

пусто.
остался котёнок грустный,
забился в угол
и хвост поджал.

Простуженная история

холод грызёт собаками,
кутаюсь в шаль.
у мусорных баков
чаще шаг.
рифмы шуршат
вдогонку.
звонкие.

тени лип тонкие
плетут на дороге бороду.
старый ворон
каркнул
матом
отборным.

глядит город
грозной
мордой.
важные граждане
в черни многоэтажек страшных
скрыться спешат.

смешал
ветер
машин выхлопные гнили
с моими духами
ванильными.
бледное небо вылилось
медной пылью
на базальтовый щебень асфальта.

псы
во дворах завыли
заунывно
простуженными контральто.

стужа нарядная
рябью ноябрьской
течёт
в вечер.

навстречу
мне
фонарём выбеленный
мальчик
аквамариновый,
лицо в улыбке длинной,
глаза в вине.

ёкает что-то на дне –
ты вылитый.

заплясали мурашки,
мысли замылились,
заныли
отчаянно,
упало случайное:
«ты ли?»

с которым стрекоз ловили,
чай
ромашковый
пили,
считали на ночь барашков,
барабашек
из глины лепили,
в поцелуях топили
июль.
л ю б и л и.

падает капюшон.
такой хорошенький и… чужой
прохожий,
на тебя похожий.

улетели из сердца птицы.
наши лица
улица
рассыпала
жёлтыми листьями.

когда-нибудь,
пусть,
в двадцатых числах
в чистом
новом мире
двое смеющихся и влюблённых
взглянут на вьющиеся линии
осеннего листа клёна
и
станут ещё счастливее.

а я – мимо.
ветер в спину.

Архимед

Архимед родился в Сиракузах,
где смеются липкие медузы
и летают пальмовые музы.
решал задачи о доставке грузов,
а может быть, про кукурузу.
дарил жене колье и бусы,
по праздникам кушал арбузы.
спокойно жил без той обузы,
что Маша хочет в Сиракузы.