Для всех быть всем

 

Так довелось, что святому старцу Амвросию Оптинскому я ныне прихожусь земляком по месту его рождения. Как писателя, меня давно занимает личность и жизненный путь святого земли русской. Его афоризм – «Где просто – там ангелов со сто, а где мудрено – там ни одного» – ставлю девизом ко всему своему сочинительству.

6 декабря 2012 года в с. Большая Липовица Тамбовской области в честь 200-летия со дня рождения Амвросия Оптинского освятили новый храм Троицы Живоначальной. Храм построен на пожертвования земляков великого Святого.

Я посчитал обязанным себя откликнуться на юбилей земляка, Святого земли русской Амвросия Оптинского, в миру Александра Михайловича Гренкова, повестью, что и предлагаю вниманию читателей.

 

На чтение потребуется 3 часа 40 минут | Скачать: doc, fb2, pdf, rtf, txt | Хранить свои файлы: Dropbox.com и Яндекс.Диск

 

 

 

Перед вечером заявилась на пасеку Аннушка. Лекса видел – не одна она шла, с парнем. И спросил:

– Мил дружок-то где ж схоронился?

– Ой, Лекса, да ты… – зарделась Аннушка.

– Зови, зови его сюда, нечего там одному комаров-то кормить. У костерка посидим вместе. Зови.

Аннушка шмыгнула в заросли, а оттуда вскоре вышли вдвоём. Подошли к костерку. Познакомились. Парень назвался Алексеем. Лексе парень понравился: рослый, статный, лицо чистое, юное, с румянцем, волосы русые, кучерявые. Одобрил: пара завидная будет, детки здоровенькие от таких пойдут.

Молодые взялись стряпать, ужин готовить, а Лекса, чтобы не мешать им и не смущать их, ушёл. За липовым лесом вышел в луг, пошёл краем, на ходу разглядывая цветы, слушая, как начинают вечернюю перекличку коростели. На землю ли оседал, от земли ли поднимался вдали туман. В этом тумане, по кустарникам бродили кони, отпущенные на ночное кормление. Туман подбирался к лесу. Вот уже отдельно от леса стоящие деревья будто вошли в этот туман, будто вброд идут острожно. Если не видеть луг, не знать его до вечернего тумана, то так и покажется, что сама земля и вся жизнь на ней спрятаны от глаз, прикрыты этой туманной тайной.

 

Когда вернулся из лугов, то сестра поманила его пальчиком, позвала в шалаш. Подала свёрток, сказала:

– Темно уже. Утром посмотришь.

– Что это?

В свёртке было что-то мягкое.

– Утром, утром, братик, поглядишь. Вместе поглядим. А пока прибери.

Поужинав, Лекса ушёл в шалаш, лёг лицом к выходу, глядел в небо. Молодые где-то неподалеку гулькали и ворковали. Аннушка то заливисто смеялась, то умолкала

«Любуются. Пора их такая. Как мудро создан белый свет. Любовь… Из любви и деревья, из любви и былинки-цветочки. Весь мир из любви состоит».

А на небе почти не оказалось звёзд. Там, где зашло солнце, небо ещё светилось розово, а неподалёку начиналось новое зарево, предвещая скорый восход солнца. Коротка ты, июньская ночка. Коротка и светла.

 

Свёрток интересовал Лексу, он держал его рядом с собой. Светать стало стремительно. На траве, на деревьях сначала засеребрилась, а при восходе солнца алмазно запереливалась роса. Лекса развернул свёрток и удивился: рубашка, светло-зелёная рубашка, и поясок такой же светло-зелёный, расшитый цветными нитками по краю. «Кто ж это рукодельница такая? Ну и ну…»

Перед братом появилась Аннушка. Низ юбки у неё отяжелел от росы, и Лекса понял, что молодые только-только расстались.

– Где ж он? – спросил Лекса.

– Домой пошёл. Ты рубашку примерь. Если что не так, то она поправит.

– Кто?

Аннушка замялась сначала, но сказала:

– Глафира.

– Что ты говоришь!? – воскликнул удивлённо Лекса. – Ну-ка, ну-ка, расскажи, расскажи.

– А что рассказывать? Вечером иду к тебе сюда, а Глафира от колодца воду несёт. Спрашивает меня:

– Ты на пасеку? Лекса там?

– На пасеку, – говорю. – И Лекса там.

А Глафира говорит:

– Подожди меня вон там, за сиренью, я скоро.

И правда, скоро подошла, вынула из-за пазухи этот свёрток, говорит:

– Лексе передай от меня. Пусть на Троицу в этой рубашке будет. Скажи ему: Глафира так хочет. Ты одень, одень рубашку, а я посмотрю, как она на тебе.

– Может попозже? – застеснялся Лекса перед сестрой.

– Попозже я спать буду. Давай сейчас. Переодевайся.

 

Лекса вышел из шалаша в рубашке, подпоясавшись пояском. Аннушка только ахнула:

– Красотища-то какая. Переливается вся. Ой, а я Лёше такую не сделала. Надо бы. Какой красивый ты в ней, брат! Глаз от тебя не отвести. Вот какая уж молодец, какая уж молодец Глафирушка! А тайком мне отдала. Да как же ей иначе-то, муж всё же, двое детишек. А тебя любит. Ох, любит она тебя. Счастливый ты, Лекса.

– Почему ж счастливый? Она замужем.

– И что замужем!? И что? А тебя ведь любит! Не любила бы – не шила такую рубашку. Потому и говорю, что счастливый ты, вон ведь как тебя любит-то она. Чтобы на празднике в этой рубашке был. Значит, хочет полюбоваться на тебя.

– Полюбуется. Только ты, коза-дереза, ни слова никому. Смотри. А то ведь плохо Глафире будет. Всё поняла?

– Я понятливая. Пойду спать. Глаза уже слипаются.