Yesterday

 

Казалось бы, для главного героя пьесы всё осталось во ВЧЕРА: и любовь, и молодость, и творчество, и карьера…

Что остаётся – доживать, дотлевать?

Над этим вопросом размышляет автор.

 

 

 

 

Игорь Петрович берёт на руки Мону, гладит её. Кошка нежно мяукает.

 

Игорь Петрович (кошке). Вот такие пироги, Мона. Гетьман Мазепа и Мария. Ему сколько было – лет 70? А ей – 15 или 17. Да какая разница!

А я вот думаю, почему без Ксюши страшно? Нет её – и боюсь. Представляю, приходит она с работы. Весь день в пустой библиотеке просидела, кто же сейчас книжки читает? А я, не дай, Боже, конечно, с третьим уже инсультом – как здрасьте. Значит, держит меня Ксюша на этом свете. И с чего бы я ей всё рассказывал – и про Шагала, и про «Битлз», и ещё про всякую чепуху?

А действительно, чего же я на украинском-то не пишу? Права-таки Ксюша. Только мы, Мона, ей в этом не признаемся.

 

Берёт бумагу, карандаш. Садится в кресло.

 

Как говорил Карлсон: спокойствие, только спокойствие! (смотрит в окно, декламирует):

 

Софії старої тепло…

 

Нет!

 

Софії та-та-та тепло…

 

Да нет же!

 

Софії золотавий промінь…

 

Тьфу ты, чёрт, какой-то бред сивой кобылы, точнее, сивого мерина. Как акын – что вижу, то и пишу.

Кстати, Татьяна Яблонская в поздние свои годы (а какая красавица огненная в молодости была, под стать шолоховской Аксиньи), когда уже не выходила, как и я, никуда из квартиры, так вот она садилась перед окошком и писала-рисовала свои последние работы – то, что видела в окно. На её последний день рождения (как горько это говорить: последний день рождения!) внук подарил цветок в горшке – орхидею, что ли? Через какое-то время приходит внучок навестить бабушку, а она ему преподносит сюрприз – картину! А на картине окно, дерево за окном, и на подоконнике – тот самый цветок, подаренный на день рождения…

А Ксюша – никакая и не мышка. И в очках ей классно. И без очков – тоже.

Так, где тут у нас зеркало? Мона, тебя спрашиваю: «Где зеркало?» А, вот.

Ну и видок! Полный… видец. Ив Монтан! Мятая пижама. Седая щетина.

 

Подходит к «стенке», открывает дверцу.

 

Так… пиджаки, брюки, пиджаки, брюки. Тьфу ты, чёрт! А что же дома носить? О, слава Богу – джинсы, а вот и футболка, как раз с битлами – Алик из Парижа привёз. Ну, хорошо. Let it be. Най буде дощ. Най буде… Что-то на украинский потянуло, видать, гены запорожские проснулись под занавес.

 

Игорь Петрович снова садится в кресло. Берёт карандаш. Что-то пишет. Закрывает глаза.