Осенний апокалипсис

Сколько было этому юному отроку, когда первые всполохи предрассветного безумия коснулись его горячей плоти, когда черные, шершавые щупальца принялись щекотать его податливый мозг. Это время было безликим странником, вплетающим в свои косы ветер, несущий сны, реальней которых только смерть. Вряд ли юноша мог управлять своими желаниями, то и дело плача или слоняясь без дела в тени можжевеловых кустов. Ему был скучен и не интересен этот проголодавшийся мир. Мир, который не может обойтись без мук на завтрак, без желчи и ненависти на обед, без куска свежего страха на ужин, без липкой и вязкой похоти перед сном. Мир, который через эти отвратительные щупальца общественной морали высасывал из юноши скудные запасы энергии, необходимой ему для радости, для восприятия небесных передвижений. Вскоре юноша забыл о существовании безликого пожирателя внутренних процессов головного мозга, и безумном зуде души и стал сгустком. Он даже не открывал рот для того, что бы произнести слово. Он вырос и возмужал, на его счету уже было две раздавленные поганки и сотни безжалостно замученных мух. Мир всякий раз приветствовал его своей тонкой ироничной улыбкой, он сосал мальчика, как сосет свое чадо корова, не знающая жалости и не способная отличить вымя от отрубленной детской головки, молока из этого вымени от теплой телячьей крови. И когда юноша на конец встретил ту, о которой мечтает каждый, а, встретив, остается с ней навсегда, надругавшись, он принес ее в жертву миру.

Оскопив себя, юноша расплел тонкие косы страданий и водрузил их в варево искупительного огня. Всюду, куда зола, превращенная ветром в воду, опускалась каплей чудотворной росы на голую плоть земляных пустот, прорастал овес. И только когда бездушные свинопасы уничтожили последнее соцветие злака, лишь тогда юноша пришел в себя, и ему захотелось пить, и полными иголок ладонями он зачерпнул затхлой водицы из подавившейся собственными экскрементами лужицы-пигалицы и ощутил во рту приятный вкус девичьего поцелуя и странную тяжесть в желудке. Жар стремительно и молниеносно по его исхудавшему, изможденному телу. И у него больше не было имени, основы, на которую он мог бы опереться, и это было странно, и не объяснимо. "Насколько я знаю, в тягостном, томившем его душу молчании", – произнес он. И эта фраза была последней из улетающих птиц, уже хлебнувших свежего запаха родного очага, вкуса жирных дождевых червей и нежной прелести солнца. Это была его последняя песня, похожая на вой и писк комара. Он стал палой листвой в глиняной луже уходящего дня. А иные, другие особи самоотверженно предавались разврату, не помышляя о приходе холодов в их каменные изваяния. Приближалось время вселенской скорби.