Метель

 

Памяти Дмитрия Кавсана

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за апрель 2024:

 

На чтение потребуется два с половиной часа | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Метельный мир, безусловно, красив. И нет спору, жесток. Из окна чарует. Изнутри убивает. Вывод понятен: хорошо быть оседлым, ужасно – бездомным.

Белым-бело, хоть глаз выколи, до черноты белоснежно.

Мечется одинокий странник, метелью, бессмертьем бахвалящейся, застигнутый, стучит в наглухо закрытые двери – молит впустить: немилосердные не открывают, притворяются – за рёвом метели не слышат. Шаг странника всё сбивчивей, всё короче – вот-вот упадёт, упав – не поднимется, не шагнёт, в дверь не постучит – хозяев не станет попусту беспокоить. Упав, пытаясь подняться, раскачивается из стороны в сторону: ставки делайте, господа, поднимется – не поднимется, а поднявшись, на ногах устоит? И господа за окнами делают ставки: за то, что поднимется – ни одного, подавляющее большинство палец вниз: участь несчастного облегчить – жизни лишить. И впрямь, зачем страннику жизнь – сизифово плоть не знамо куда и зачем тащить бесконечно. В конце концов, что может быть благородней и милосердней подранку помочь? Ставки сделаны – мечется шарик, остановиться не может: замёрзнет или как, это не важно.

Вот так, под аккомпанемент старинной шарманки, под её смёрзшийся назойливый голос странник не желал умереть, вставая и падая, поднимаясь и рушась, словно китайский болванчик, покачиванием головы провозглашая, что жив, что земля круглая и посредством метели вращается вокруг странника.

 

Странный трудно выносимый в общении отрок, возвышенным духом отравленный, пишущий стихи в поисках необычных созвучий, оглушающих сущей невнятицей, страдал диковинной манией: обожал подсматривать за метелью в надышенное терпеньем горячим неприкаянное стекло. Обычно мальчики любят подсматривать, лелея своё врождённое любопытство, но не с такой же преданностью, азартом, и предмет их увлечения обычно иной. В те нелепо детские года приникал он к окну – наблюдать бег мгновений, разбивающихся мокрыми пятнами о стекло, в котором время от времени, вспыхивая огненной белизной в ослепительной голубизне, крылатый конь пролетал, неся на себе златокудрого отрока с развевающимися волосами, очень похожего на него самого, чуть, может, постарше, слегка выше ростом, и, пожалуй, плечи у златокудрого капельку шире.

Отрок вглядывался до мути в глазах сквозь морозное узорочье, по которому, если б умел, мог свою судьбу угадать, вникал в каждое едва заметное движение снега, его ветер носил по дороге, тысячи, может, и миллионы лет прежде бывшей небольшой бурной рекой, впадавшей в большую, та в море, оно проливами сообщалось с другим, и вместе частью всемирного океана были они. Так что, думалось настойчиво отроку, его надышенное окошечко не что иное, как взгляд в далёкое прошлое, из которого будущее произрастает, и в самые дальние пределы пространства, которые, сидя у окна, себе представлял.

Так он проводил свои долгие зимние дни, сочиняя, подсматривая за метелью, за метаморфозами её упругого голого летучего тела, самоё себя теряющего и вновь обретающего: в те времена метели зимой были явлением частым, хотя, конечно, для большинства не очень желанным.

Гордячка-метель на отрока глаз положила. Особо узорчато стекло для него рисовала, сиреной призывно ему напевала, снежным кружением завораживала.

Окружающие не слишком в отношения отрока и метели вникали. Не до того: еда, одежда, дороги, войны и прочее – в немыслимом изобилии. Так что тайну надышенного стекла удалось отроку до смерти своей сохранить. Впрочем, не интересовала нелепая тайна та никого.

А зря. В надышенном окошечке немало отроку удалось подсмотреть. Однажды перед слипающимися глазами по высокому снегу вместо того, чтобы лететь, сани пьяно проволоклись, из стороны в сторону безобразно вихляя. В них в шубе до пят – испуганная мордашка, рядом с ней соблазнитель. Провихляв, сани скрылись в сугробном безмолвии.

А потом… Наполеон постоял-постоял и тихо восвояси убрался, в Париже никакого бистро, Москва не сгорела, Александр царствовал долго, Ветхий Завет всё-таки перевели, Николая не было и в помине, против Константина поляки не восставали, и им во множестве смерть и Сибирь милосердно не даровали, от щедрого бессилия изнемогая.

И непонятно отроку: какова связь между теми санями вихляющими безобразно и всем остальным? Смотрит в надышенное, пытаясь понять, и не может. Да и кто на месте его эту связь понять бы сумел? Вопрос риторический, ответу не подлежащий.

Самое скверное, подумалось отроку – нож со стекла узорочье соскоблил – вальс не будет написан, Тихонов с Савельевой его не станцуют.

Нет, нет, нет!

Все орали, и всё орало вокруг, и отрок не знал, что ему делать: тоже орать или молчать, разглядывая в зеркале, лицо, душу и мысли безжалостно искривляющем, сани, исчезающие, пропадающие во сне, удаляющиеся в метельных волнах лебединой стаи в курящуюся темноту, откуда сквозь надышенное ему в лицо страусовое перо и снежные хлопья летели. И вместе с их полётом беззвучным где-то невдалеке, вот-вот, один шаг, движенье одно: два башмачка со стуком падали на пол, и воск… Но об этом подумать он не успел – голова закружилась, и вальс, выметая из головы символы, знаки, знамения, скабрезный визгливый хохот метели – смеяться она не умеет – властительно зазвучал. И снежинки стали шушукаться: впрямь, как подобное в узком кругу не обсудить?

Взвиваясь и опадая, вокруг невидимой глазу мировой оси снежно вращаясь, колонны различных ордеров творя изо льда, снежных хлопьев и пыли, белым-бело дымящаяся метель пир созывала: всеблагие приглашали мир посетивших в его роковые минуты. Ни отрок, ни автор, ни герои его, случившиеся и не очень, не были званы. А зря! Всеблагим было бы наверняка интересно-полезно их рассказы, повествования и россказни о бытии-жизни послушать, сравнить с тем, что прежде услышали. Но метель, своих менестрелей к дворцово-всеблагой бодяге ревнуя, пригласительные в виде золочёных пластин из прессованных снежных хлопьев по свету белому разметала, золотистыми блёстками прохожих случайных, для этой цели не занесённых, не замороженных, наградив. Слепа в своей ревности, не подозревала она, какое значение имел бы этот пир с менестрелями для судьбы человечества, к которому она, гордынею обуянная, ледяно-цинично была равнодушна. То ли дело снега да ветра, то ли дело цветы, на холоде леденеющие. К ним метель, цветочница знатная, была ой как не равнодушна, проводя время покоя в оранжереях, садах, не снег лелея, но – клумбы с великолепием самоцветья, слепком которого и было узорочье на стёклах оконных.

Но!

Заметёт дороги, занесёт перевалы, загасит свет солнечный, лунный, фонарный, заплетёт ноги прохожих, забьёт дыхание, затворит мир в скорлупе деревянной, бетонной, заледенит, забушует, забьётся в падучей, зальётся хохотом над собой, над миром, затрясётся от гнева, от ненависти, от бессилия.

Сквозь метельное бешенство ни поезду, ни самолёту, даже птице-тройке, запряжённой жителем вечного города, птице-тройке без седока, без кучера, без – куда они делись? – коней никак никуда не прорваться.

 

Редкая ныне метель с молитвенной мотыльковостью, с несуразностью прозы поэта, не зная пределов своих, с бесшабашностью самозванства, перерезав пуповину всевозможных пророчеств, гуляет рекрутом душегубно перед отправкой на фронт с большой вероятностью: не вернётся. Так что – гуляй, рванина, рви жилы – завтра не будет, сегодня коротко, а вчера – было ли, не было, не вернуть. Не удивительно: большинство понятий, предметов приговаривает метель к забвению, истреблению. Такова она в минуту грозную, судей судия, прокурор прокуроров, палач из палачей. Обжалованию приговоры не подлежат, а жалостливые жалобы на судьбу и сама метель за жертвы свои пропоёт.

Может, это она приговорила автора к не-встрече с героем? Или произошло что другое? Заяц дорогу автору перебежал, или автор – косому? Вот, что значит вовремя не затравить – заяц всю жизнь поломает. Что уж о метели судачить.

Она некстати всегда: графики движенья транспорта бесстыже корежит, наступление войск отменяет, судьбы людские ломает. Лишь один раз в году она кстати – под Рождество, когда, порядок вещей изменяя, в воздух с земли поднимает невидимое, незамеченное – и стихи приходят сами собой, от первого и до последнего слова готовы, правки, сколько ни вчитывайся потом, совершенно не требуя.

Метель многое подвергает сомнению, в том числе и прежде всего: мой дом – моя крепость.

Метель – это время, но не медово-тягучее, потное, поросшее ряской в пруду, но – остро-взрывное, холодное, скрежещущее льдинами на реке. Жить славно в меду. В скрежете – побеждать. Век победителей короток: пока не забудут. Век долгожителей бесконечен: пока не умрут.

Кому метель, ледоход? Кому ряска и мёд? Тайна тайн. Загадка загадок. Парки и те точно не знают, что кому ткут. Что же можно даже с разверстыми шторами в метельном окне углядеть? Гадать по снежинкам даже римляне, в этом деле великие мастера, не научились. Где уж тут автору, которому герой не даётся, о будущем круженье снежинок разгадывать.

Бушует метель, клокочет, неистовствует, под собою не чуя страны, будущность намертво заметает, снежную завесу взметая, реквием исполняя немного глумливо, слегка некрофильно.

 

– Позвольте для начала поблагодарить вас за то…

– Позволяю.

– Скажите, почему вы героем столь уважаемого автора быть не хотите?

– Разве это вам или кому-нибудь непонятно?

– Нет. Думаю, многие бы согласились…

– Согласились – на что?

– Чтобы стать героем…

– А что это значит?

– Ну, действовать в предложенных автором обстоятельствах.

– Так он вам, ха-ха-ха, и позволит.

– А что же по-вашему?

– Будет копаться во мне, словно в своём кошельке.

– По-моему, вы совершенно не правы. Он человек широких взглядов и горизонтов, его произведения предсказывают будущее, завтрашний день предвещают.

– Вот и славно. Пусть глядит себе широко на что пожелает, предсказывает и предвещает. Но – без меня.

– Почему?

– Не верю! Конец цитаты, закрываю кавычки, занавес опускаю.

– Ну, у автора и героя отношения должны непременно быть доверительными.

– И вы думаете, я этому… автору хоть на мгновение в чём-то поверю?

– Конечно.

– Ошибаетесь! Не верил, не верю и никогда не поверю. Мало того, что будет копаться – будет докапываться. До того, до сего. Где был и с кем? И что же вы делали? Мало того! Будет лезть в душу: кого в это время ты вспоминал, и какого цвета были… Тьфу. И ещё раз – тьфу. И вы думаете, я на такое издевательство соглашусь добровольно?

– По-моему, вы намерения автора искажаете и к нему крайне несправедливы.

– Зато он справедлив!

– Так многие думают. У него безукоризненная репутация.

– Плевал я на репутацию и на то, что думают многие. Мне важно, что думаю я. А я думаю, что он без зазрения совести будет в голове и в трусах моих нагло копаться, мало того, вытаскивать и рассматривать: подходит ему или не очень, и если не очень, то чем заменить. В результате в гнусных тех обстоятельствах, которые он хамски придумает, вместо меня явится мерзкий уродец со свинячьей рожей и ослиным хвостом, способный на любые мерзопакости, которые только этот автор способен придумать. Сам по молодости лет наверняка такое творил, что…

– Зачем же вы его обвиняете в чём-то, чему ни у вас, ни у кого нет никаких доказательств?

– Я обвиняю? Он сам себя обвиняет. Достаточно хоть какую из его книжек раскрыть.

– Не автор же преступления и всякие гнусности совершает. Не он – но герои.

– Ага! Вот вы всё и сказали. Разоблачили мерзавца!

– Как вы такое можете говорить?

– Как, как, ротом – как все!

– Ну, уж увольте!

– Нет. Теперь не уволю. Пристали ко мне – так дослушайте.

– Измышления…

– Сами сказали, что с героями автор ваш возлюбленный делает. Берёт невинного человека, прививает ему… э, инстинкты звериные и голым на позор выставляет, как эти, французы, девок своих, которые немцам… Ну, ясно.

– Это при чём?

– А при том, что ещё к вашему автору вопросик имеется, откуда он все эти гнусности знает? Откуда? Это вопрос. Теперь – и ответ: сам творил, сам доносы писал, сам деточек малых, конфетами приманивая, развращал.

– Так уж приманивал, так уж и совращал.

– Точно так. А ещё у него есть приёмчик такой прегнуснейший. Начнёт фразочку вроде бы от себя, автор, мол, прямиком с читателем говорит, а потом на поворотце искочевряжится, исхитрится, что вроде бы это герой, и не сообразишь, кто чего говорит, и кому за что бить морду прикажете.

– Обязательно бить?

– Всенепременно.

– А приём этот несобственно-прямая речь называется.

– За информацию благодарю. Но всё едино, ваш автор – подлец и мерзавец. Не только за героев он прячется, не только ими он прикрывается, то какой-то Иван Петрович россказни сочиняет, то девица какая-то возникает Бог знает откуда, то ещё какую маску напялит – лица не кажет, боится. А что псевдонимами прикрывается, это вы знаете? В молодости ваще по-свински чудил. Издаст романчик под каким-нибудь псевдонимом, а под другим критику наводит на сочиненьице, да так ловко, что назавтра народ бежит в магазин обгаженное им же самим покупать. Ну, как не подлец? Как не мерзавец?

– Опять за своё!

– Опять, потому что он – вор. Всё, что плохо лежит и что хорошо, стащит, не сомневайтесь. Слова, мысли, жесты, улыбку, походку – ничего своего, всё стащит, всё сопрёт, как лошадь цыган, уведёт. Даже если он говорит, что хочет слиться с тобой, любимым героем своим, лжёт – хочет тебя поглотить. Он останется – ты умрёшь. Он будет – тебя больше не будет.

– Кто без греха, пусть бросит камень…

– Я бы не только камень… Сделать из человека урода, всё, что нужно, вытянув из него, а потом бросить на улице в жуткий холод, в метель и самому сидеть у окна, и глядеть на метель, которую сам же придумал, не утруждая себя мыслями о том, кто там погибает.

– Вы и метель в строку ему!

– А то! Зачем ему эта метель? Ну, на кой?

– Форс-мажор, герои проявляются во всей полноте в тяжких жизненных обстоятельствах.

– Ну, да! Чёрта с два! Он героя своего голого на улицу вышвырнет, подберёт, спасёт, заставит за доброту свою несусветную и великое благородство всю жизнь за него Бога молить и прилюдно всячески прославлять. Купит за копейку – будет мучить на тысячу.

– И как же вы сосчитать умудрились?

– С детства арифметике обучен, так что не обессудьте, потрудился и сосчитал. А ваш-то, заметьте, ленив, словно персонаж ужасно известный. Другой, известный не менее, тот хоть ездит, трясётся, по трактирам питается скверно, как может, трудится, душ прикупая. А ваш? Сидит у окна, носа не кажет – на зверьё человечье охотится. Подстрелит, освежует, туды-сюды всё разложит: почки сюды, печёнку туды, шкуру на стенку повесит, а то и у кровати под ноги бросит: топчи человечью шкуру нога правая, топчи нога левая.

– Да как вы смеете! Он ведь героям всю душу свою отдаёт.

– Смею. От такой души душу воротит, так что лучше, пусть оставит её при себе.

– С вами ему точно не стоит делиться.

– А чем? Он её давно уже продал.

– Кому – конечно же, знаете?

– Тому, кто такое дерьмо покупает.

– Цену, полагаю, знаете тоже?

– Так же, как вы. Стандартная. Который век, несмотря на инфляцию, не меняется.

– Коль так, от суммы не осталось ни копейки, ни цента.

– Я чужие деньги считать не привык. За одни только мысли его в свои герои меня произвести, я готов… Скажу, как на духу: омерзительный тип, а поза… Весь из себя: вера, надежда, любовь. Приходите, страждущие, и руку мою лобызайте. А знаете ль, про один его замысел гнусный, к которому намеревался меня приспособить. Не знаете?! Так послушайте. На кладбище меня в качестве покойника решил поместить, чтобы с другими жмуриками беседы беседовал, разговорчики всякие глупые и развратные с коллегами, так сказать, ха-ха-ха, вёл о дамах, о ценах и прочем. И после этого…

– И всё-то вы знаете. Какой вопрос ни задашь…

– Какой вопрос, таков и ответ, вот, почему его героем быть не желаю. Пусть пожирающий человечину властвует над кем-то другим. Например, над метелью. Пусть заставит её вальс танцевать: раз-два-три, раз-два-три, Вена-Прага-Париж!

– А к вальсу-то зачем прицепились?

– Не желаете вальс, тогда из Вены прямым рейсом: наш самолёт совершил вынужденную посадку в аэропорту Буэнос-Айреса. Ручную кладь не забывайте и поскорей отсюда валите.

– Зачем же вы ёрничаете?

– Затем, что вашего автора надо судить, да не просто судить, а по статье доведение до самоубийства.

– Это вы самоубиться желаете?

– Я, не я, дело тут не во мне. Вы его почитайте. Прежде чем восхищаться, стоило бы книжку раскрыть.

– Да уж не раз. Повторю…

– Повторяйте. И я повторю. Вот вам автор, пьянеющий от власти своей, и вот вам герой, от его власти страдающий. Но меня от чести этой увольте!

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в апреле 2024 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: