Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

…Проснулся я утром следующего дня. Я проснулся от звука, который мне напомнил детство, когда к нам во двор, обременённый тяжеленным станком, приходил точильщик. Звали точильщика дядей Серёжей, он точил всё, что ему приносили жильцы дома: столовые и кухонные ножи, пилы и прочие предметы, основное предназначение которых колоть и резать. Ещё на подходе ко двору дядя Серёжа начинал очень мелодично и очень громко напевать: «Точить ножи-ножницы! То-о-чить но-ожи-и… но-ожницы-ы…»

Сейчас никто ничего не напевал, но звук был похожий. Может, я попал в гости к людоеду? Который точит длинный тонкий нож? Чтобы, разделав моё нежное тело на порционные части, изжарить и съесть?.. Я разлепил глаза и осмотрелся. Людоеда не обнаружил. Зато увидел тумбочку, а на ней какую-то фотографию…

Я забыл упомянуть об одной чрезвычайно важной черте своего характера. Я не испытываю страха. И не испытывал никогда. Что это, недостаток или достоинство? Или дар? Или порок и ущербность? Говорят, некоторые сумасшедшие не испытывают страха. Я не думаю, что это хорошо – быть безрассудно смелым и не испытывать страха.

Нередко дети лишены чувства страха. С годами это проходит. И это правильно. Человек взрослеет, умнеет. Чувство страха способно оградить человека от многих неприятностей. Я умело скрывал это чувство. Тем более что гордиться тут нечем. Я не закалял своей воли. Я не воспитывал в себе отчаянного смельчака. Я никогда не подавлял в себе страха, не подавлял в себе труса. Всё было заложено во мне с детства. Я просто родился бесстрашным. В этом не было моей заслуги, я был баловнем или бастардом природы.

Но сейчас я испытывал страх – страх смерти. Чувствовал я себя отвратительно. Сердце работало с перебоями. «Так не умирают… так не умирают», – шептал я, думая об одном: доберусь ли я, если решусь, до пиджака, висящего на спинке стула, где во внутреннем кармане покоилось моё спасение. Малюсенькая бутылочка с «Трикардином», лекарством, которое могло отложить дату моей смерти на неопределённое время.

Потом мною овладела апатия такой чудовищной силы, что от желания жить не осталось и следа. Будь всё проклято, и будь что будет!

Прежде в таких случаях у меня хватало сил и отваги, преодолев безволие, добираться до вожделенного лекарства. На этот раз я решил отдаться равнодушию, или, вернее, смерти, без сопротивления.

…Так как же мне быть? Встать с постели и принять лекарство? Или всё же помереть? А что? Совсем недурная перспектива… По крайней мере, увижу, существует ли загробная жизнь.

Помню главную мысль, она всё время норовила ускользнуть от меня, нырнуть, так сказать, в трюм подсознания: главное, повторял я себе, – это всё же попытаться не умереть и дожить хотя бы до вечера!

…Что двигало моими поступками и мыслями всю жизнь, начиная с далёкого детства, когда я видел себя на вершине? Стремление к славе? Да, и ещё раз – да! О, это чувство, – болезненное и радостное, грошовое и величественное, развращающее и успокаивающее, – чувство полнейшей уверенности в собственной уникальности и исключительности!

Вечерами я, мечтательный мальчишка, ещё не юноша, бродил по переулкам старой Москвы, сидел на скамейке на Покровском бульваре… помню, скрежетал трамвай на повороте… помню таблички со словами «осторожно, листопад», помню, как степенно ходили парами недоступные и соблазнительные девочки в коричневых платьях с белыми передниками… А я тем временем пестовал внутри своей наивной души дивную иллюзию.

Я смотрел вокруг себя, твёрдо зная, что именно мне суждено всё изменить. Люди, людишки будут внимать мне, самому умному, самому доброму… словом, самому-самому.

Я упивался грядущей славой, я был уверен в ней настолько, насколько уверен в своём неотразимом ударе искусный бильярдист, когда он, победительно улыбаясь, кладёт верный шар в лузу.

Уверенность, что я – рано или поздно, и как бы ни сложилась жизнь – всенепременно стану самым великим, самым знаменитым и самым лучшим из всех людей, когда-либо живших на земле, сопровождала меня каждую минуту моей детской и юношеской жизни, не покидая даже во сне.

Она, уверенность, не покидала меня, когда я стал значительно старше, даже во время чудовищных попоек, когда я не умирал не только потому, что не выработал своего жизненного ресурса. Спастись мне помогала мысль о моём предстоящем величии. Наивная мысль приходила мне на выручку, когда надо было выжить, вернее, просто дожить, дотянуть до утра, она как бы вырывала мою порочную и слабеющую душу из омерзительно липких (особенно под утро) лап смерти. И, кстати, должен заметить, что отдать богу душу было совсем не сложно… ох уж эти бездонные озёра водки, о, это безумное количество выпитого! Но каждый раз я счастливо доживал до рассвета и на шатающихся ногах вступал в новый день, который нёс мне не только одни разочарования.

Наверно, своей безрассудной мечтой о славе я напоминал десятиклассницу, до судорог в скулах завидующую сиюминутной славе популярной телеведущей. И готовую на всё, чтобы этой славы добиться. Если спросить школьницу, зачем ей всё это надо, она удивлённо пожмёт плечиком: мол, неужели непонятно?!

Много позже, когда мои мозги слегка прочистились – благодаря великому роману Флобера о мечтательной мещаночке и академику Бочкарёву, поделившемуся со мной своими резонёрскими умозаключениями относительно легенды о сожжении храма Артемиды, – я стал смотреть на своё индивидуальное предназначение и на своё божественное явление миру иначе. А именно, как на парадокс с горьким привкусом ироничного сомнения.

Но ирония иронией, а мечту эту я всё-таки не оставил, а отправил её до лучших времён на хранение в запасник под названием «Вскрыть только после моей смерти». Нет, вру – я вскрывал мечту многократно. Я разворачивал её, как древний папирус. Или, вернее, мечтательно наблюдал, как она распускается, словно чайная роза под лучами утреннего солнца. Наблюдал и сладострастно предвкушал победу.

И вот настал, или почти настал, час, когда я могу воплотить свои мечты в действительность. Можно избрать прямой путь, ведущий к заслуженной славе. И как бы ни пытались примазаться к моему открытию сторонние фигуры, от которых я, как каждый в нашей стране, завишу, всё же приоритет первооткрывателя останется за мной. А там и Нобель засияет ослепительным светом. А это значит – и деньги, и слава, и престижная работа.

Но в этом случае я стану в строй, который хотя и состоит из выдающихся представителей рода человеческого, но всё же это строй, то есть очередь, шеренга, ряд, а ряд так рядом и останется. И я в нём буду обычным лауреатом, каких десятки, если не сотни… Мне это нужно?

А можно попытаться достичь большего. Ведь моё открытие – это нечто большее, чем просто открытие. Это… Впрочем, об этом я уже говорил.

Я могу достичь власти. К которой, если признаться честно, никогда не стремился. Но без власти не сделаешь ничего. Если я отрекусь от целого, то останусь обыкновенным обывателем, предел мечтаний которого – двухэтажных домик в Барвихе и «Лексус». То есть я всажу в свою огромную, прекрасную душу мелкую душонку мадам Бовари со всеми её мещанскими потрохами. Я соглашусь на жалкий кусок, который мне отрежут от пышного пирога те, кто привык за чужой счёт щедро раздавать милостыню. О, как я ненавижу вас, сильные мира сего!

О, как ненавижу я вас, взобравшихся на пьедестал благодаря полезным знакомствам и близости к власть имущим!

Если я соглашусь с привычным порядком вещей и, рабски склонив выю, приму навязываемые мне фальшивые ценности, я весь остаток жизни буду кусать локти и проклинать себя за малодушие.

…Я всегда любил читать классиков. Читать и – как рекомендовал Набоков – перечитывать. Не открыть ли мне заново «Преступление и наказание»? Ведь легко предположить, что путь к власти будет кровавым. А там, у Достоевского, о сострадании, пороке, крови, богоискательстве, тяжести выбора, праве на человеческую жизнь, вернее, правё ее отнять и, главное, о топоре как способе решения самых запутанных нравственных вопросов, – понаписано столько, что человечеству со всей этой философской мешаниной, со всей этой «достоевщиной» никак не сладить уже добрых полтора столетия.

И всё же у Достоевского можно многое почерпнуть. Как известно, стремление к власти – явление, которое находится за гранью нормы. То есть, властолюбцы, как правило, ненормальны. То есть, все они, это достоверно известно, с отклонениями в психике. А подчас и просто сумасшедшие. Далеко ходить не надо, и называть по именам этих державных психопатов не надо, они у всех на слуху, а иные – и перед глазами. Повторяю, у Достоевского можно многому научиться. Тем более что и сам он был не в себе. И это ещё мягко сказано.

…Я протянул руку к чёрно-белой фотографии. Приблизил её к глазам. Четверо мужчин на Красной площади, на фоне Мавзолея. Мужчины были в фетровых шляпах, просторных старомодных костюмах, при широких галстуках и с орденскими планками на груди. У каждого через руку был перекинут плащ. Мужчины стояли рядом, плотно прижавшись плечами друг к другу. Так фотографируются фронтовые друзья.

Всмотревшись, я с изумлением узнал Бочкарёва, Колю Чертилина и старого партийца Самуила Розенфельда, деда Мишки! И… полковника Лепешинского! Нет, это невозможно! Полковнику не больше пятидесяти, может, даже меньше. А позади, на фронтоне Мавзолея, две надписи: «Ленин» и ниже – «Сталин». «Сталина» убрали при Хрущёве, если не ошибаюсь, в 1961-м. Значит, фотоснимок сделан раньше. Когда полковника ещё и на свете-то не было. Скорее всего, это его отец.

Похоже, я находился в квартире, ключи от которой лежат в кармане Полковника. Фотография, демонстративно лежащая на тумбочке, должна была, по всей видимости, настраивать меня на нужную волну.

Держась за стены, я отправился осматривать квартиру. Восемь комнат. Обстановка меня поразила: она напоминала декорации к «Вишнёвому саду». Плетёные кресла под парусиновыми чехлами, белые матерчатые ширмы, трёхногие шаткие этажерки. Люстры с пожелтевшими подвесками. Безликие эстампы. На всём лежала печать запущенности. Так вот, значит, как ныне живут полковники спецслужб, эти последовательные адепты великого скромника Феликса Дзержинского. Или эта служебная квартира? Таких, я слышал, много осталось в Москве ещё со времён КГБ. Всё-таки, восемь комнат. Для рядового полковника многовато.

В столовой я подошёл к окну. Сквозь пелену мелкого дождя увидел запущенный сад с асфальтовыми дорожками и пустующую спортивную площадку с позабытым мячом. За деревянным забором серел трёхэтажный дом. Такие вот домишки ещё сохранились в центре, в районах старой Москвы, в переулках рядом с Маросейкой. Кто-то говорил мне, что здесь и по сей день немало домов принадлежит известной организации.

Прошёл на кухню. Заглянул в холодильник. Пуст. Потом обследовал остальные комнаты. Ни телефона, ни мобильника.

Закончил ревизию в ванной.

Я разделся, стал под горячий душ. Простоял минут двадцать. Вытерся застиранным полотенцем, от которого пахло псиной. В запотевшем зеркале с трудом разглядел своё лицо. Грязными носками протёр стекло, очистив круг почти правильной формы. Всмотрелся в отражение. Я был похож на оперного Мефистофеля, в клубах пара выныривающего из люка.

Побрился. Вновь прильнул к зеркалу. Теперь я был похож на Арлекина, с которого содрали маску.

Кстати, о масках. В прихожей их было несколько. Они лежали на гардеробной полке, рядом с зимней шапкой, длинные уши которой свешивались вниз. Тут была смешная маска Серого Волка, была даже маска Смерти и маска с чёрными клыками и вызолоченными рогами.

Я попытался открыть входную дверь, но она не поддавалась.

В прихожей на стене висело зеркало. Я опять принялся рассматривать своё отражение. И только тогда понял, что девица-парикмахер всё сделала правильно.

Оказывается, обычные ножницы в руках кудесницы – а девица оказалась, вероятно, сама того не подозревая, истинной волшебницей – были способны сотворить чудо. Подправив брови, она придала моему лицу новое выражение. Я с трудом узнал себя. Я стал походить на доброго крокодила из мультяшки, который со слезами на глазах поедает и правых и виноватых.

Именно это мне и было нужно. Вертясь перед зеркалом, я чувствовал, как внутренне меняется моё отношение к самому себе и к тем гипотетическим друзьям и врагам, которые, я знал это, не замедлят появиться.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: