Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Примерно через час прибыл Полковник. Минут десять он провёл в туалете, и я слышал, как он яростно шуршит бумагой и спускает воду. Потом полковник удалился в спальню, где долго переодевался. Облачённый в яркий халат птицами, полковник как бомба влетел в гостиную и, не поздоровавшись, плюхнулся в кресло.

– В нашей столовой кормят чёрт знает чем, – начал он без предисловий. – Подозреваю, воруют. Никому верить нельзя! Воровать в столовой на Лубянке! Сегодня в метро, – продолжал он без перехода, – когда я ехал сюда, слева от меня сидела женщина в рыжей шубе, справа – полупьяный мужик, от которого несло перегаром и чесноком. Женщина посмотрела на меня, наморщила нос и пересела. Она, наверно, подумала, что это от меня исходит чесночно-сивушный дух.

Потом девушка… ах, очаровательно чудная блондинка! Вы любите девушек с короткой причёской, обнажающей мраморную шейку? Она сидела прямо передо мной… и тут я начал буравить её огненным взглядом. Я мысленно приказал ей: встань и иди туда, куда я тебе велю. А она, сука, скользнула по мне пустыми глазами, достала платок и громко высморкалась. Она меня не замечала! Как «объект» я был ей неинтересен. Я был вроде горшка с фикусом или капустной кочерыжки. Поэтому она так индифферентно сморкалась. «Ну, ничего, – с угрозой сказал мой внутренний голос, – скоро ты будешь валяться у меня в ногах и молить о любви…» Вы поняли, зачем я всё это вам рассказываю? Недавно вечером ко мне пристал хулиган, молодой, здоровый, попытался избить. «Ты что ж думаешь, сволочь, – сказал я ему, вынимая пистолет, – раз я старик, значит, и постоять за себя не могу?» Видели бы вы рожу этого негодяя!

Я смотрел на него и думал. Ну вот, ещё один сумасшедший.

– Как вы себя чувствуете? – поинтересовался Полковник.

– Превосходно, – уныло ответил я.

– Вот и отлично. Я теперь давайте знакомиться. На этот раз по-настоящему. Зовут меня Сергеем Ивановичем Портновым.

– А как же Лепешинский?

– У вас отменная память! – восхитился Полковник. – Но… забудьте. Вообще-то у меня много имён. И, что самое любопытное, все они настоящие. Итак, прошу запомнить, с сегодняшнего дня зовут меня Сергеем Ивановичем Портновым.

– Запомнить совсем не сложно. Тем более что так зовут моего ректора. Когда вы меня отпустите? Я что, арестован?

– Лев Николаевич, дорогой мой, вы свободны как птица! Но прошу, потерпите! Мне о многом надо вам рассказать. Итак, зовут меня Сергеем Ивановичем Портновым, – повторил он. – Звучит, согласитесь, заурядно. Внешность у меня, как видите, тоже никуда не годится: несмотря на свои сорок, я уже изрядно поизносился, оплешивел, щёки у меня имеют известковый оттенок, я ношу очки с толстыми стёклами. Словом, не супермен. Для всех я мелкий служащий в посреднической фирме, которая занимается импортными поставками слоёного печенья на российский рынок. Но это только маска! – выкрикнул Полковник. – На самом деле я совсем другой!

Каждый день я добираюсь до работы на метро. С двумя пересадками. Я хоть и полковник, но машины в личном пользовании у меня, как вы понимаете, нет. Машин на всех полковников не хватает. Полковников много, машин – мало. Иногда, когда подопрёт, я вызываю машину. Вроде как по делу. Когда мне бывает совсем уж невмоготу, я на пару дней переселяюсь сюда. У меня здесь и халат, и бритвенные принадлежности. М-да, персональной машины, повторяю, у меня нет. У меня вообще ни черта нет! Но у того, кто сидит во мне, есть всё! Всё, всё, всё! И серебристый «Порше», и вилла на Багамах, с бассейнами, пальмами, георгинами и глициниями, и роскошная квартира на Пятой авеню, и охотничий домик в Баварских Альпах… Мой внутренний голос нашёптывает мне, что все девушки, в том числе и та омерзительная профурсетка, что так вызывающе сморкалась в метро, будут лежать со мной в постели тогда… тогда, когда придёт время.

Полковник сделал паузу. Было слышно, как тяжело он дышит.

– Вы, вероятно, подумали, что я болен комплексами, и главный из них – комплекс неудовлетворённого честолюбия? Нет, слава Наполеона меня никогда не прельщала. А вот вас… Кстати, – полковник прищурился, – это ведь я в тот четверг, у ресторана «Чайка», поколотил вас.

– Знаю. Вы мне зуб выбили.

– Правда?.. – поразился он. – Простите великодушно. Не было у меня такого намерения…

– Намерения не было, а зуб выбили!

– Дался вам этот зуб! Зуб – дело наживное. И потом, вы ведь теперь можете вставить себе золотой. Тоже мне проблема! Золотой даже надёжней. И красивей! Скоро у вас будет столько золота, что вы сможете озолотить себе обе челюсти. Да и Розенфельд на вас заработает.

– А вы здорово дерётесь, – отметил я. – Чуть челюсть мне не снесли.

– Это была вынужденная мера, если бы я вас сразу не свалил, мне бы с вами не справиться: вон вы какой здоровила!

– А ключ? Ключ от квартиры, который исчез после того, как вы на меня набросились?

Полковник протянул мне ключ.

– Не скрою, я побывал в вашей квартире. Я мог, конечно, взломать дверь. Или отмычкой… Но так таинственней и увлекательней! Послушайте, Лев Николаевич! Не буду скрывать, моя задача – завоевать ваше доверие.

Я молчал и думал.

– Нам надо определиться с целями и средствами, – голос Полковника стал твёрдым. – Вам пора прекратить упорствовать. Вы же видите, мы всё знаем. Мы знаем, что вы можете – пока в лабораторных условиях – изготовлять золото. Секретом владеете только вы. Это прекрасно! Но вам в одиночку не справиться. Чего вы хотите добиться? Несметного богатства! Хотите завоевать весь мир? Хотите стать вторым инженером Гариным? Поделитесь, ведь я мог бы быть вам полезен… – Полковник вдруг побледнел и положил руку на живот. – Я вас оставлю на некоторое время, а вы подумайте.

Через пять минут он вернулся. И разговор возобновился.

– Желудок ни к чёрту… А всё потому, что питаюсь всухомятку. Жены нет… Бобыль я. А теперь слушайте меня внимательно. О содержании нашей беседы не будет знать ни одна живая душа. Только вы и я. Вы ведь аматёр, любитель… Вы не знаете, как добиться конечной цели. А я знаю. В моих руках столько всего!

Я закрутил головой во все стороны, показывая глазами на потолок, стены…

– Вы хотите сказать, что нам надо опасаться прослушек? – Полковник захохотал. – Нет здесь никаких прослушек. Это я вам как специалист говорю. Можем говорить на любые темы. Кстати, вы не голодны?

Я подумал и сказал:

– Да, я бы чего-нибудь поел…

Полковник вздохнул:

– Я бы – тоже. Но в доме шаром покати, денег нет, остатки зарплаты я оставил в известном вам ресторане… Золотом же своим вы со мной поделиться не хотите. А как хорошо мы могли бы с вами кутнуть! А? Эх, закатились бы в «Яр»… Я бы даже выпил с вами по такому поводу.

– У меня тоже ничего нет. Ни денег. Ни золота. Да и откуда ему быть, золоту-то?

– У меня – тем более. Откуда у полковника-то?.. Вот если бы я был генералом… Папаша мой…

Полковник прикрыл глаза и сказал задумчиво:

– Он был генералом, мой папаша… А я вот в генералы не вышел. Застрял на полковнике. Но у меня, думаю, ещё всё получится… Так вот, мой папахен молодым чекистам рассказывал, что застал те времена, когда на центральных улицах столицы можно было встретить лошадь, запряжённую в телегу, а в небе над Москвой – увидеть одномоторные «ястребки» с красными звёздами на фанерных крыльях. «Рассказываю, – говорил отец, – и жду, что они, молодые, удивятся. А они не удивляются. Значит, делаю я вывод, я настолько постарел, что, наверно, они не удивились бы, скажи я им, что в молодости играл в пинг-понг с самим Петром Великим». Смешной у меня был папахен! А я буду когда-нибудь рассказывать молодым, что застал время, когда не было мобильников. Кстати, о мобильниках…

Тут он извлёк из кармана халата мобильник и куда-то позвонил.

– На десять персон, по высшему разряду, доставить на шестнадцатый объект немедленно, – приказал он кому-то. И уже мне: – Очень я проголодался. А под вашу вербовку можно великолепно закусить и выпить на государственный счёт! Я заметил, что человек после обеда размякает, добреет… Тем самым он как бы приближается к Богу… М-да, вот и я… Вот вы избранник Бога… Согласитесь, ведь вы избранник Бога? Не так ли?

Я подумал и кивнул. Избранник? Почему бы нет?

– Не каждому удаётся сделать такое невероятное открытие... – Полковник на секунду задумался. – Вот вы избранник, и я могу к вам примазаться и тоже угодить в избранники… – Полковник хихикнул.

Он сделал несколько махов руками и круговых движений головой.

– Это надо делать как можно чаще, кровоснабжение, обогащение, кислород, мозжечок, – пояснил он, усаживаясь напротив меня. – Мы за вами давно наблюдаем, любезнейший Лев Николаевич… Ну, имечко же у вас, однако! Никак не привыкну. Вот бы мне такое! Прямо какой-то Лев Толстой… У нас на работе был сотрудник, по фамилии… э-э, впрочем, не важно: главное – звали его Владимиром Ильичом. Разыгрывали мы его на дню по несколько раз. Ничего не боялись, а времена были, скажу я вам… Но мы всё равно хохмили. Звонили и спрашивали: «Это вы, Владимир Ильич? Феликс Эдмундович беспокоит…» Ну, не смешно ли? А он, дурак, ужасно злился. Да, давно мы за вами ведём наблюдение. Задолго до того, как вы с Маргаритой Иосифовной Алигер ведро с презервативами ревизовали… Удовлетворю ваше любопытство. На фотографии запечатлены сотрудники ведомства, в котором ваш покорный слуга изволит трудиться уже без малого двадцать лет. Николай Николаевич Чертилин, Эллин Петрович Бочкарёв… и прочие – всё это сплошь генералы КГБ. А вы что, не знали, что ваш закадычный друг академик Бочкарёв, талантливый учёный, пропойца и бабник, был нашим сотрудником? Да, великий был человек! Таких сейчас не делают. Осталась одна мелюзга… А раньше!..

Вот вы, интеллигенты и фальшивые диссиденты, поносите советскую власть и коммунистов. Кричите о демократии и поклоняетесь пресловутым западным ценностям. На каждом углу орёте, что Ленин, мол, уничтожил цвет нации, образованную либеральную аристократию, прогрессивно мыслящую интеллигенцию, учёных, философов и поэтов. И забываете при этом, что к вам эти люди не имеют ни малейшего отношения.

Кем бы был ваш дед, если бы не было Октября? Он бы родился рабом и помер рабом, не дожив и до сорока. Я изучил вашу родословную. Ваш прадед по отцовской линии был пастухом. И болел чахоткой. А Советская власть вылечила его. У него родился сын, который окончил московский университет… И стал профессором. И его сын стал профессором. И вы, правнук и внук, тоже профессор. То есть налицо династия советских учёных.

Из таких, как мы с вами, потомков пастухов, полотёров, кучеров, чернорабочих да разбойников почти целиком состоит народонаселение нашей великой страны. И из этого-то сброда выковывалась новая советская интеллигенция… Кстати, она действительно выковалась. И если бы не большевики, где мы с вами сейчас были, в каких пенатах? Скорее всего, крутили бы хвосты коровам или с кистенём гонялись за либеральными интеллигентами да прогрессивно мыслящими аристократами. Если бы вообще родились… Сейчас я вам вкратце прочитал лекцию об истории развития нашей замечательной Родины. Наша страна такая, какая она есть. И другой быть не может. История пишется не чернилами, а кровью. Можно сколько угодно скорбеть о миллионах дворян, священников, интеллигентов, убитых или покинувших Россию после Октябрьской катастрофы. Но мы не можем переделать историю. Всё давно свершилось…

Раздался звонок в дверь.

– Нам следует подкрепиться: разговор предстоит долгий и непростой.

И Полковник пошёл открывать дверь.

Я увидел, как по коридору, грохоча солдатскими ботинками, протопали какие-то люди, которые несли в руках картонные коробки, вероятно, со снедью и выпивкой. Через минуту они протопали в обратном направлении. Я услышал командный клёкот Полковника. Потом я услышал, как захлопнулась входная дверь.

Я поднялся с дивана, подошёл к окну, посмотрел вниз. Дождь давно кончился. Дорожки подсохли. На спортивной площадке играли дети.

Смуглолицый дворник утюжил двор метлой, поднимая тучи пыли.

Полковник подошёл и стал рядом.

– Это Рафшан. Азиат. Сволочь первостатейная, метёт, подлец, всухую, нарочно… Чтобы наши русские дети, значит, чихали от пылищи и умирали в младенческом возрасте… Убить его мало! – с ненавистью сказал полковник.

Со стороны улицы доносились шумы проезжающих авто. Жизнь продолжается, подумал я, ещё далеко не конец…

Я помог Полковнику накрыть стол. Чего там только не было, в этих картонных коробках!

…Я приналёг на чёрную икру, севрюгу и водку… Полковник на первых порах ограничился кексами и коньяком. Это уже потом он развернулся во всю ширь и ударил по рыбным и мясным деликатесам.

Полковник посвятил мне остаток дня и часть ночи. И вот что он мне рассказал…

Предлагаю сильно укороченный, слегка облагороженный и романтизированный вариант нашей беседы. Говорил в основном Полковник. Его рассказ временами был бессвязен и фрагментарен. Впрочем, это понятно, потому что Полковник постоянно прикладывался к коньяку.

…Ясное дело, Полковник не всегда был полковником. Да и звали его не Лепешинским, Павлом Ивановичем, и не Сергеем Ивановичем Портновым, а чёрт знает как!

Он поведал мне об одном далёком дне.

Однажды летом, на госдаче в Новогорске, когда отец с матерью уехали по делам в Москву, он, десятилетний мальчик, бродя по яблоневому саду, задумался о себе и своём внутреннем «я». Задумался основательно. Настолько основательно, что у него закружилась голова. Ему и раньше приходили в голову дивные и неожиданные мысли о своём появлении на свет, но тут он с болезненной и трагической ясностью осознал, что смертен. Эта мысль ужаснула его до такой степени, что он едва не закричал.

Он быстро вернулся в дом, нашёл в кабинете толстую книгу с иллюстрациями, которую отец читал по странице перед сном, и на веранде, устроившись в красном плюшевом кресле с золотыми кистями, наугад раскрыл книгу. И сразу наткнулся на фотографию мужчины в форменной фуражке с буквами ZOO на околыше. Мужчина прижимал к груди крошечного тигрёнка.

Под фотографией стояла дата: 1920 год. Это был год рождения его отца. Сам он родился значительно позже, через 50 лет, в 1970-м. Отец от первого брака детей не имел, а во втором, в который он вступил в весьма солидном возрасте, у него и родился единственный и обожаемый сын.

Мальчик всматривался в фотографию и дивился тому, что, хотя прошло почти сто лет, человек в фуражке и тигрёнок выглядели так, будто фото сделано вчера.

Где я был в далёком 1920 году? Где было моё «я»? – вопрошал мальчик самого себя.

 

«Ты выглядишь значительно моложе своих лет, Сергей Иванович». Его непосредственный начальник, генерал Бычков, видимо, желавший сделать приятное, испортил полковнику настроение на два вечера. «…моложе своих лет…» Это каких таких лет!

Следующие два вечера испортил другой невежа, обозвавший его в метро «дедом». Полковник ценил в себе и в других скромность, и поэтому редко вызывал машину и ездил на работу «как простой инженер» – городским транспортом, тем более что так было в два раза быстрее. «Вот и доездился, идиот проклятый! Дед!..»

Скоро кто-нибудь скажет: «для своих лет вы выглядите просто молодцом!»

А ведь мне всего-то сорок, думал по утрам полковник, бреясь в ванной и глядясь в зеркало.

«Ах, если бы всё начать сначала!..»

«Что – всё?!» – спрашивает он сам у себя. И сам себе же отвечает: «Да всё! Всё! Жизнь! Был же у меня выбор. Ах, нет, не было у меня никакого выбора. Отец был генералом КГБ… Я мог стать либо жертвой, либо палачом. Жертвой становиться не хотелось, а хотелось стать чекистом, это так таинственно: секретные агенты, погони, шпионы, нелегалы, борьба с врагами народа…»

Врагами народа Полковник обычно называл про себя всех своих персональных недругов: от дворника Рафшана до генерала Ивана Владимировича Бычкова, своего непосредственного начальника.

Рафшан был этническим таджиком (тут ненависть Полковника объяснима), а генерал – полукровкой: по отцу – Владимиру Фёдоровичу Бычкову – русским, а по матери, Нехаме Мойшовне Машинской, – сами понимаете, евреем. Но в личном листке учёта кадров Мойшовна вдруг стала Михайловной, а Машинская – Машиной. Трудней было с Нехамой, но и с этим некие виртуозы из отдела кадров справились: Нехама стала Анной. Итак, мама стала Анной Михайловной, а сын – русским.

Полковник чуял еврейский дух за версту, и именно он докопался до генеалогических корней своего начальника. Особенно обострился его нюх в тот трагический для него год, когда он за серьёзный промах при проведении спецоперации был отстранён от оперативной работы и направлен в учётно-статистическое отделение Центрального Архива КГБ.

В вину ему было поставлено непростительное промедление, когда он, руководя опергруппой, застукал на месте преступления второго секретаря американского посольства Сола Сильверстайна. В памяти остались тихий переулок в районе Мосфильмовской улицы, распахнутая дверь посольского лимузина, красная кожа заднего сиденья, роскошные бёдра Лизы Прохоровой, сотрудницы Второго главка, а также – сверкнувшая в свете «юпитера» широкая задница американского дипломата, его развёрнутая в пол-оборота голова римского патриция с вытаращенными глазами. И – огромный наливной член американца. Особенно его поразил член. Вернее, его размеры.

«Дурак, вынул… Вместо того чтобы сосредоточиться, послать к едрене фене все эти наши «Хассельблады» и «юпитеры» вкупе с нами, оперативниками, работничками хреновыми, и завершить дело, раз под тобой лежит и стонет не какая-то там рядовая баба, а офицер контрразведки в звании капитана, м-да… А он вместо этого вынул, да ещё при этом визжал, как боров перед закланием, и молил о пощаде. Я-то его пощадил. А меня… отправили командовать архивными крысами…».

«Да, замешкался я тогда. Словно в ступоре… Ну, никак не мог оторвать глаз от завораживающего вида обрезанной елды еврея… Я думал, только у меня такой солидный набалдашник… Оказывается, бывают и почище… Вот тебе и Сильверстайн…»

Он прекрасно знал, за каким занятием застанет дипломата. Для этого, собственно, всё и затевалось: для этого капитана Прохорову, обворожительную блондинку, которой принадлежали вышеозначенные восхитительные бёдра, тщательно проинструктировав, ввели в дело.

Она должна была совратить женатого дипломата, предложив заняться любовью на заднем сиденье его служебного «Крайслера».

Поймав «ин флагран дели» и сделав несколько компрометирующих фотоснимков, можно было, грозя разоблачением, склонить дипломата к сотрудничеству. В этом был весь смысл задуманной операции. Такое органами проделывалось уже не раз. Однажды сумели таким способом захомутать даже французского посла. Правда, тот успел перед разоблачением наглотаться таблеток и помер честным человеком.

Но когда полковник увидел огромный детородный орган дипломата, да ещё услышал его истошный визг, он впал в какое-то удивительное состояние, похожее одновременно и на помутнение рассудка и на столбняк.

И, вместо того чтобы сразу же отвезти дипломата куда следует, он позволил заокеанскому прелюбодею прийти в себя. И в этот ответственный момент второй секретарь посольства США проявил себя с наилучшей стороны, он не стал медлить: первым делом он восстановил дипломатическую экстерриториальность, то есть выдворил из машины гражданку чужого государства. Затем деловито застегнул брюки, поправил галстук и, получив согласие очумевшего полковника, позвонил из машины жене, с которой на протяжении полуминуты беседовал на непонятном языке (американец и его жена имели русско-еврейские корни и беседовали на идиш). Короче, пока наш герой раскачивался, дивился, скрёб в затылке и канителился, примчались пять авто с дипломатическими номерами.

Три долгих года, честя евреев на все корки, полковник проторчал в архиве. Кстати, именно там, в архиве, он нашёл документы, которые касались участия его отца в Катынском деле. Ознакомившись с бумагами, он утвердился во мнении, что поляки были расстреляны правильно. Но он так и не понял, кто их расстрелял – немцы или наши...

…Недолюбливать евреев полковник стал не после неудачи с дипломатом, а значительно раньше. Его, тщедушного мальчишку в очках, слегка «размял» одноклассник Юрка Цигельницкий, крепкий паренёк, который с увлечением отдавался гиревому спорту. Ссора, как водится, возникла из-за девочки, казавшейся тогда будущему полковнику неземной красавицей.

Спустя годы, рассматривая групповую фотографию своих одноклассников, полковник был поражён, насколько его первая любовь была похожа на свинью. Воистину, любовь зла, сказал сам себе полковник.

Вообще-то, евреев в органах всегда хватало. Даже после чисток, проводившихся в разные годы под разными соусами. Что было, то было. Чистили ряды. Налегая на евреев. Особенно мощно по ним ударили в пятидесятые, началось это ещё при Сталине, продолжилось при Хрущёве, похоже, продолжаться будет и впредь.

Но метисов и квартеронов терпели, хотя старались не подпускать их к оперативной работе (хотя и здесь бывали исключения). При проверке родственных связей и генетических корней действовали примерно так же, как некогда поступали их немецкие коллеги, которые испытывали на расовую надёжность не только давно померших бабушек и дедушек своих сограждан, но и их прадедушек и прабабушек.

…Несколько лет назад, дело было в пору бабьего лета, на конспиративной подмосковной даче собрались сотрудники управления, чтобы по завершении отменно проведённой операции хорошенько отдохнуть. Такие корпоративные посиделки с некоторых пор стали традицией. Пить чекисты умели. А те, кто не умел, следили за теми, кто умел. Следили и думали о том, как меняются времена. При прежнем начальнике, руководившем управлением чуть ли не со времён Сталина, соблюдался иной порядок. Косо смотрели на тех, кто приходил на работу с мутными глазами и запашком изо рта.

Теперь всё было иначе. Ценились те, кто мог за вечер, не пьянея, высадить литр водки, а после этого ещё и без приключений добраться до семейной спальни.

Правда, и среди коллег его непьющего отца попадались выпивохи. Да такие, каких не сыщешь нынче даже среди цветущих ветеранов ВДВ.

У отца был много друзей, у них в доме бывали знаменитые генералы спецслужб: Филенко, Пагаянц, Молотков…

В отличие от его приятеля, студента Бронникова, которого в МГУ завербовали и заставили сотрудничать, поймав на бабе, иностранной студентке из Эфиопии, и на воровстве комсомольских взносов, будущий полковник пошёл в органы сознательно. Его привлекал ореол тайны, который окутывал деятельность спецслужб.

Но вернёмся к конспиративной даче. Младшие офицеры, щеголеватые парни нордической внешности, и прелестные барышни, похожие на выпускниц балетных училищ, готовили стол: кто-то швейцарским ножом кроил колбасу, кто-то формировал овощной салат, кто-то колдовал у мангала, кто-то мастерил какой-то удивительный средиземноморский паштет по рецепту погибшего в прошлом году секретного агента Ираклия Папандопулоса. Паштет, и вправду, был необычный: с оливками, грецкими орехами, сырой говяжьей печёнкой, лесной малиной и мёдом. Кстати, именно от этого блюда не осталось даже крошки. Съели его моментально. Что наводило на мысль, что агент погиб не напрасно.

Полковник и раньше бывал на этой даче. Прежде она принадлежала давнему другу отца, генералу Филенко. После его смерти оказалось, что наследовать дачу некому. Генерал пережил всех своих родственников. Два его сына, оба полковники КГБ, один за другим умерли, едва достигнув пятидесяти. Жена умерла незадолго до его смерти. И дача перешла в ведение ХОЗУ КГБ.

Давным-давно он вместе с отцом оказался на даче, когда там кутили генерал и его ближайшие друзья и сподвижники. Пели украинские песни… Заместитель Филенко генерал Борбатенко был обладателем великолепного густого баса.

Незадолго до этого будущий полковник в «Художественном» смотрел кинофильм «Добровольцы». Его до слёз тронул энтузиазм юных комсомольцев, их, так сказать, вера в коммунистические идеалы.

Чекисты подвыпили, рассиропились, утратили бдительность (великая редкость!) и принялись вспоминать юность.

И понял тогда будущий полковник, что все эти разговоры об энтузиазме, чистоте комсомольских помыслов – миф. Подвыпившие чекисты откровенничали, каждый говорил о своей юности, проведённой в противоположных концах нашей необъятной отчизны, вспоминали, как они отметили окончание школы. Совместная попойка, закончившаяся свальным грехом…

Жизнь, понял он тогда, многообразна. И не всегда нравственна. И даже очень хорошие люди грешат.

…Полковник посматривал на нордических офицеров и голубоглазых молчаливых красавиц из Второго Главка, этих наследников пламенных чекистов прежних лет, и думал: «Зачем, зачем всё это?.. Ничего ведь не изменилось, всё, как было, так и осталось…»

Именно тогда в недрах его сознания зароились сомнения, которые в корне изменили его отношение к тому, что происходило и происходит вокруг него. И в конечном итоге проза жизни «подъела» в нём идеалиста.

Полковник, несомненно, был чрезвычайно талантливым рассказчиком. Я настолько живо представил себе, что творилось в душе полковника, словно сам побывал в его шкуре.

Я начал испытывать к Полковнику нечто похожее на симпатию. Особенно когда он заговорил о своём детстве и восприятии окружающего мира… И если бы не евреи, к которым он питал ненависть, я, пожалуй, протянул бы ему руку.

– Давайте так, – сказал я. – Я хочу иметь много денег… И я хочу стать государственным чиновником, – сказал я.

– Чёрт с вами, – неожиданно быстро согласился полковник. – Можно устроить и это. Но не сразу.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: