Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

С Полковником я теперь виделся каждый день. Он мне много поведал о себе. Он сказал, что давно понял – жизнь полна противоречий. Он никогда не был упёртым коммунистом. В партию он вступил потому, что в те годы так делали все. Или – почти все. Без партийного билета нечего было и думать о карьерных высотах. А он хотел покорить эти высоты. Очень хотел.

Он никогда не любил коммунизм. Вернее, не любил коммунистическую партию. Но люди, которых он любил, практически все, как назло, были убеждёнными коммунистами.

Почему-то все коммунисты, которых он близко знал, были порядочными, честными, самоотверженными людьми, всегда готовыми прийти на помощь и отдать последнюю копейку тому, кто в ней нуждается.

А вот негодяями почему-то оказывались те, кто находился в лагере тех, кто коммунистическую партию на дух не переносил, кто ей противостоял, кто больше всех кричал о демократии и свободе. Такой вот парадокс.

Это рождало в голове полковника уйму вопросов. Один из них особенно его волновал. А именно, как определиться со своей политической позицией. Он провёл немало бессонных ночей, предаваясь тяжким раздумьям, к кому примкнуть – к коммунистам или к антикоммунистам. И, в конце концов, пришёл к выводу, что надо наплевать на тех и на других, а по большому счёту вообще наплевать на политику.

В результате ночных бдений он пришёл к выводу, что и сами государственные и общественные деятели, скорее всего, полностью лишены каких-либо политических убеждений. Ими движут не высокие идеи, не мысли о народном благе, а банальное стремление к власти и богатству.

Поняв это, он обрёл внутреннюю свободу. И тут, на его счастье, подвернулся некий завлаб…

– Моя жизнь – это великая история утрат и упущенных возможностей, – говорил полковник, – я давно мог стать генералом. Но… В какой-то момент я возненавидел любые движения, которые связаны с затратой физических сил. В свою очередь это привело к лени. Причём не просто лени, а Лени с большой буквы. Если мне на нос садилась муха, я её не отгонял: терпел, страдая. Я ленился шевелить пальцами ног. Я почти не открывал глаз. А если и открывал, то подолгу их не закрывал, сидя часами с вытаращенными и слезящимися глазами. Мне было лень моргать.

 

 

*   *   *

 

Мы сидели в кафе на Трубной площади. Моросил дождь. Я смотрел в окно, за которым проплывали разноцветные зонты.

…Полковник вспоминал далёкий московский летний вечер. Ему 18 лет. Так вышло, что он не поехал с родителями на дачу и решил провести время с девушкой. Но девица не пришла, и он до утра пил «в одного». Пил и думал.

– После третьей рюмки мне почудилось, что я уже далеко не молод. И за плечами у меня долгая жизнь, вместившая в себя не только безбрежное детство, но и раннюю юность, которая была, правда, покороче детства, но тоже, начавшись, никак не могла закончиться.

За юностью, я знал это, закономерно должна была последовать упоительно прекрасная молодость. Молодость – это сплав опытности, силы и здоровья. А дальше, за бесконечно далёким горизонтом, простирались жизненные просторы, ведущие во вторую, третью молодость, зрелость и так далее; эти просторы были такой невероятной продолжительности, они были столь необозримы, что от счастья я даже присвистнул.

Моему отцу сейчас за восемьдесят. Он говорит, что тридцать или сорок ему было вчера. Ну, пусть не вчера, пусть – позавчера. Главное – это было недавно. Я ему верю. О том, что жизнь проносится со скоростью урагана, я слышал всегда. Старики, удручённо покачивая трясущимися головами, сетовали, что жизнь как-то уж слишком коротка. Понял это и я. Понял недавно.

Вокруг меня скоро будет пустыня. Сверстников не останется. Словно их выкосит война. После ухода очередного друга я буду думать: кто следующий? Каждая смерть будет прибавлять мне мужества. И равнодушия, смешанного с осознанием неизбежности и, как ни странно, неким предощущением покоя.

– Вам не кажется, что своим замогильным карканьем вы можете накликать беду?

Полковник часто вёл со мной беседы подобного рода. Я не знал, что с ним делать, с этим смутным предсказателем. Он мне изрядно надоел. И в то же время он меня чрезвычайно занимал, этот служитель тайных сил, и слушать его подчас бывало интересно.

– Так кажется или нет? – повторил я.

– Расскажу вам короткую историю, – вместо ответа сказал он. – Но сначала давайте выпьем.

Полковник подозвал официанта. Велел принести шампанского. Через минуту он продолжил:

– Чтобы вам не было скучно, дорогой мой Лев Николаевич, я придам этой весьма поучительной истории литературный лоск. Покрою её, так сказать, беллетристическим лаком. Я это умею. Кстати, да будет вам известно, мне очень приятно обращаться к вам по имени-отчеству. Итак, начинаю. Представьте себе, Лев Николаевич, санаторий под Москвой. Холл перед кинозалом. После обеда в глубоких креслах расположились двое: старый писатель в строгом костюме и некто помоложе, с интеллигентской бородкой, в модных очках, в свитере, мятых лыжных брюках и кроссовках «Адидас». Надеюсь, вы догадались, кто из них я?

«Все мои герои вырваны из жизни, – рассказывал писатель, – и именно ими, этими реальными фигурами, я заселил страницы своих романов. Они родились в далёкие тридцатые и сороковые.

Они не были борцами с режимом, не были они и его рьяными защитниками.

Они были циниками. Но их цинизм исключительно словесный, он безобиден. В сочетании с юмором, иронией и особенно самоиронией, цинизм такого рода был свойствен поколению, которое вот-вот – о, неумолимое время! – окончательно сойдёт со сцены. Этим коктейлем из грубоватого юмора, ироничного отношения ко всему, что видел их червивый, неравнодушный и почти во всём сомневающийся глаз, они защищались от «свинцовых мерзостей» жизни.

Многие сумели прожить свои жизни достойно. Хотя жили они в условиях тотальной несвободы. Многие из этих людей были свободны внутренне, и очень часто это ими даже не осознавалось. «Расцвет» этого поколения пришёлся на вторую половину 20 столетия. Им, тем, кто не сломлен старостью и болезнями, кто ещё находит в себе силы и желание бременить землю, сейчас по 70, а иным и по 80 лет.

Некоторые из них хотят на прощанье громко «хлопнуть дверью». Если им это и не удаётся, сама попытка бодаться с судьбой – уже подвиг.

Они, мои герои, – это часть современного общества, то есть, значительная часть народа. Русского народа. Да, они сходят со сцены. Но они ещё не сошли. И не будем списывать их со счетов. Не будем списывать со счетов тех, кто несёт на своих плечах груз ошибок и побед и кто вот-вот передаст этот груз тем, кто, увы, подчас пренебрегает непреходящей ценностью этого груза. Этот груз – традиции. Какими бы они ни были.

Независимо от происхождения, все они русские люди. Кого я только не встречал на своём долгом жизненном пути! Я знавал великое множество евреев, армян, татар, украинцев, которые любили и ненавидели Россию сильнее и искренней тех, кто ныне бахвалится чистотой своей «русской» крови. Право любить и ненавидеть они признавали за собой, ибо родились под бледным русским небом и были воспитаны на любви к Пушкину, Чехову, Булгакову, Чайковскому и Мусоргскому.

Впрочем, это уже другая тема.

Кстати, я знавал одного шведа, родившегося в Москве и носившего – так уж сложилось – самую русскую фамилию: Петров. Генрих Петров, так звали его, был талантливым учёным, доктором технических наук. Я любил наблюдать за ним, когда он смотрел телерепортажи с хоккейных чемпионатов, особенно, когда наши встречались со шведами. О, это было поучительное зрелище! Он не скрывал, что страстно болеет за шведов. И в то же время ему была отвратительна мысль, что русские могут проиграть.

Ни с кем из своих друзей я не вёл более ожесточённых споров о России. Этот потомок викингов и родственник сразу двух Нобелевских лауреатов любил и знал русскую литературу так, как её не знает иной профессор филфака МГУ. Он мог перегрызть глотку любому, кто неуважительно отзывался о прозе Бунина, Набокова, Булгакова или Платонова. Он был русским до конца ногтей.

Именно от него я услышал слова, смысл которых полностью разделяю:

«Давно пора понять, что русским можно быть даже тогда, когда в твоих жилах нет ни капли русской крови. Ярчайшие примеры – это Фазиль Искандер, Иосиф Бродский и Сергей Довлатов. Русский – не национальность, это участь. Это роковое предначертание. Нам давно пора понять, что все мы, родившиеся в России – русские. Кстати, американец – он сначала американец, а уж потом ирландец, голландец или поляк».

Писатель торжественно вытянул вверх указательный палец и со значением посмотрел на меня.

«Всё это так, – вздохнул я, – но куда вы денете тех, кто покинул родину в поисках лучшей доли?»

«Их доля, простите за тавтологию, то есть доля тех, кто в поисках, по вашим словам, лучшей доли, словом, их доля весьма невелика… Хотя они тоже часть народа».

«Согласен… – сказал я и зевнул. – Да, часть народа… Кстати, мне попадались и другие… экземпляры. Знавал и я одного шведа, кстати, тоже носившего фамилию Петров, не родственника ли вашего Петрова?.. Так вот, он ко мне, на Лубянку, бегал каждую неделю со списочком тех, кто мешал нам строить светлое коммунистическое завтра. Встречал я там и вашу фамилию, любезнейший господин писатель…»

«О господи!»

«Встречал, встречал! Чего уж там. В мои служебные обязанности входили контакты с такими вот, с позволения сказать, шведами… органы должны были разнюхивать, предупреждать и пресекать волнения и недовольства, кои могли возникнуть в среде тогдашней творческой и научной интеллигенции…»

«И вам не было стыдно?..»

Я усмехнулся.

«Я мог запросто поставить крест на вашей тогдашней карьере советского писателя. Помнится, в то время вы очень много писали о комсомольских стройках, БАМе, космосе, геологах, физиках, лириках, романтике трудовых будней… А на московских кухнях говорили чёрт знает о чём. Хулили советскую власть… Восхваляли Ростроповича, Солженицына и прочих музыкальных и литературных власовцев. Но я вас тогда пощадил. И очень об этом жалею».

«Это ещё почему?» – возмутился писатель.

«А потому что за эти годы я успел переродиться и стать демократом, посмотрите на мою демократическую внешность, – я ладонью любовно поутюжил свою фальшивую бороду, – а вы, как тогда ни черта не смыслили в демократии, так и сегодня… вы никак не можете приладиться к новому положению вещей и без конца талдычите о каких-то свободах, до которых вам, в сущности, никогда не было никакого дела. Вы лжец и приспособленец. Но, увы, вы тоже часть народа…»

«Да, – с важностью согласился он, – да, я тоже часть… я часть народа. Худшая, правда, но – часть…»

Тут мы оба рассмеялись и, обняв друг друга за талию, направились в кинозал.

Полковник закончил свой рассказ и победительно крякнул.

– Вы поняли, дорогой мой Лев Николаевич, зачем я вам всё это рассказал?

– Думаю, да, – ответил я. – Вы хотите сказать, что все люди одним миром мазаны.

– Вы почти угадали. Драма не в том, что ты не стал кем-то, например, Достоевским или Шопенгауэром, а в том, что ты стал кем-то – да так им и остался. Я хочу сказать, что писатель как был дураком, так им и остался…

Я внимательно посмотрел на Полковника. Странный он всё-таки человек! Подслушал он, что ли, мой ночной разговор с Мишкой? Помнится, я Мишке говорил что-то похожее.

При расставании Полковник сказал:

– Вы, конечно, можете пролезть в депутаты. И в министры. И даже в президенты. Технологии известны. Но нужно ли вам это? Добрые дела можно делать и из-за кулис. Денег у вас скоро будет столько, что вы сможете купить половину депутатов Госдумы вместе с их жёнами и любовницами. Вам не стоит соваться в политику. Поверьте мне. Там, наверху, скучно. Это не место для порядочных людей. Там царят иные законы. Там работают мастера интриги. Там всё построено на кознях и оголтелом цинизме. Вы там не продержитесь и месяца. Вас начнёт тошнить…

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: