Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

– Пей, сынок, – услышал я. В рот полилась подслащённая жидкость, от вкуса и запаха которой меня едва не вывернуло наизнанку. – Ничего, ничего, потерпи, так надо… – ласково приговаривала женщина в белом халате, звали её тётя Маша. – Бог терпел и нам велел. Тебя бы, соколик, в госпиталь… – сказала она, озабоченно покачивая головой, – ну да ничего, потерпи, денька два ещё полежишь, а там видно будет…

Ночью меня разбудили голоса. Кто-то кому-то что-то выговаривал.

– Что ты на меня всё смотришь и смотришь? Дыру протрёшь! – пискляво орал кто-то. – Я из-за тебя второй час уснуть не могу! Смотришь и смотришь. Отвернись! Или закрой свои совиные глаза! Закрой глаза, кому говорят! Закрой, не то костылём тресну, сука!

– Ну, чего ты к нему прицепился? – укорил его обладатель спокойного баритона.

– А он смотрит на меня! Терпеть этого не могу! Я из-за него уснуть не могу!

– Так он же мёртвый…

– Да ну?!

Через минуту.

– А почему у него глаза открытые?

– Помер, оттого и открытые. Ты что, мёртвых не видал?

Пауза.

– Хорошо бы ему всё-таки глаза-то закрыть… – опять заныл пискля.

– Да кто ж ему закроет? Тётя Маша ушла, а мы тут все лежачие. Сам бы встал да закрыл.

– Я не могу: я весь израненный, свои-то с трудом закрываю.

– Да пусть смотрит, тебе-то что? Оставь ему эту последнюю радость.

Оба засмеялись.

…Я лежал в так называемом полевом госпитале, на железной койке, в огромной двускатной землянке, захваченной у противника несколько дней назад. Болела шея и вся подчелюстная область. Из-за потери крови я испытывал невероятную слабость. Несколько дней я не мылся и не брился. Тело, привыкшее к чистоте, холе и неге, зудело и чесалось.

– Псы! – с тихой злобой произнёс мой сосед. Я не знал, как он выглядит, мне была видна только задранная кверху острая бородка. И он повторил: – Псы, псы, псы! 9 Мая я им никогда не прощу… По безоружным… В День Победы! Я как раз сидел в пивной, в самом центре города… Старика убили, когда он кружку ко рту подносил… На моих глазах! Псы! Подъехали на бронетранспортёре, и из автомата…

Я прибыл сюда как раз тогда, когда противоборствующие стороны договорились о перемирии. Перемирие здесь понимают так: палят каждый божий день из всех орудий и каждый божий день прибавляет убитых с обеих сторон.

– Фашистская мразь! – продолжал бородач. – Вот подлечусь и снова буду их бить… бить буду, пока жив… А ещё Есенина повесили!.. Псы!

Карточку русского поэта, пришпиленную к деревянному столбу рядом с буржуйкой, обнаружили, когда выбили из землянки тех, кто её сооружал.

– Это ж как понимать? – не унимался бородач. – С кем воюем? Что это значит? А то и значит, что воюем с врагом, который зачитывается самым русским из всех русских поэтов. Ничего не понимаю! Вот я ещё полгода назад учил детей математике. Скажу честно, я еёе, математику, сам не очень-то хорошо знаю. Но учил. И чувствовал себя прекрасно. Считал, что всёе делаю правильно. А теперь взял в руки автомат. И это тоже правильно? Ничего не понимаю…

В метре от меня, на раскладушке, лежал парень, весь в бинтах, только глаза и рот были открыты. Рот, наверно, для того, чтобы он мог беспрестанно говорить. Так они и трещали, бородач и забинтованный, – каждый о своём. Я от них совершенно очумел. Иногда, слава богу, они начинали слышать друг друга, и тогда их болтовня становилась более или менее похожей на диалог.

– Эх, бабу бы сейчас!.. – мечтал парень.

– И что бы ты, дурень, с ней делал? – смеялся бородач.

– Я бы ей сейчас вдул…

– Интересно было бы посмотреть…

В землянке было жарко, и мы обливались потом. В неподвижном душном воздухе застыли запахи скисшей крови, мочи и плохих сигарет. Я никак не мог привыкнуть. Хотя и говорят, что человек перестаёт замечать зловоние уже через час.

– Вас-то каким ветром сюда занесло? – через минуту спросил ещё один раненый, обращаясь ко мне. – Мечтали повоевать? Тут много полегло вашего брата добровольца… Не знают, как автомат держать, а всё туда же… Вам что, жить надоело?

– А вы почему?..

– Я местный. У меня… как в песне поётся: враги сожгли родную хату, сгубили всю мою семью. У других тоже. А вы?

Я пожал правым плечом. Я и сам не знал, как ему ответить. Если каждому из нас оглянуться назад, то выяснится, что не так уж часто мы принимали взвешенные решения. Нередко мы руководствуемся порывом, первым побуждением, совершая либо глупые, либо героические, либо благородные, либо постыдные поступки. На этот раз я совершил… даже не знаю, как это назвать.

Ранило меня в первый же день. Осколком. Чуть-чуть бы правее и выше, и не видать мне родных молочных рек и столь же родных кисельных берегов. Но крови я потерял столько, что в ней, наверно, можно было бы утопить крысу. Я очень ослаб. Я был вроде пара над горшком. «Странно, что он не умер сразу», – клянусь, я слышал, как кто-то сказал это обо мне.

Безволие охватило меня. Я был не прочь умереть. А что? Хоть сейчас. Ведь всё равно все помрём. Какая разница, в конце концов, когда: годом раньше, годом позже…

…Человек думает по ночам. Днём ему не до этого. Если днём человек и думает о чём-то, то, как правило, он додумывает то, что глубоко и основательно не успел продумать ночью. Ночь пришла, я не мог уснуть, и я принялся думать. Кто я? Что я здесь делаю? Вернее, что здесь делает мое многострадальное тело, которому нет покоя от моего многострадального духа? Какого чёрта меня занесло туда, где стреляют в детей? Где оружия столько, что оно бесхозно валяется даже в огородах.

Зачем я приехал сюда? Чтобы умереть? Но я мог преспокойно умереть и в Москве, там даже лучше, поскольку можно умереть в более приспособленных для этого условиях. В комфортабельной палате с телевизором, холодильником, на функциональной койке с электроприводом. Под наблюдением высококвалифицированных специалистов. В окружении миловидных сестричек. Не смерть, а одно удовольствие! А тут какая-то мужеподобная тётка Маша в грязном халате и раненые, страдающие красноречием.

Чёрт бы подрал треклятого Полковника, благодаря которому из меня сейчас вытекала, капля по капле, благородная кровь потомственного интеллигента!

Кстати, забота тёти Маши, этой толстой бабы в грязном халате, привела к тому, что я расплакался. Было это так. Мне вдруг нестерпимо захотелось жареной картошки. Можно же побаловать себя перед смертью!

– Размечтался! – захохотала тётя Маша, тряся животом. – Тут путёвой каши не сваришь, а ты – картошки, да ещё жареной! Здесь тебе не ресторан. Москвич он и есть москвич, одно слово…

В землянке никто не засмеялся. Видимо, все думали о картошке.

Тётя Маша куда-то ушла и вернулась под вечер. Как же упоительно пахла картошка, жаренная на сале с репчатым луком! Вот тогда-то я и прослезился. А тут она ещё погладила меня шершавой ладонью по голове… У меня слёзы ручьём. Глотая слёзы, я думал: интересно, стали бы меня гладить по голове московские высококвалифицированные специалисты, даже если бы я умолял их, стоя на коленях?

…Я лежал на импровизированном смертном одре и смиренно приуготовлял себя к последнему прости. Неожиданно меня посетило новое чувство, вернее, охватила лёгкая тревога. Она росла-росла, и вот через полчаса я поймал себя на мысли, что меня уже не устраивала перспектива, – как ещё совсем недавно: час или два назад, – безвольно отдаться в руки смерти. Меня уже не успокаивала мысль, что все люди рано или поздно помрут. Это чувство тревоги насторожило меня. Испарялась отрада – осознание того, что я в своём горе не одинок.

Животворное чувство эгоизма, подпираемое звериной ненавистью к остающимся в живых, вошло в меня под утро, после долгих часов раздумий и страданий. Это было ни с чем не сравнимое, всепобеждающее желание жить. Порыв был так силён, что к обеду мне совершенно расхотелось умирать. И когда меня вечером посадили, вернее, положили в поезд, этот порыв обрёл такие чудовищные, необозримые, всё сметающие на своем пути формы, что я решил отпраздновать своё возвращение в мир живых людей исполнением старой боевой песни. Я так истошно ревел «вот кто-то с горочки спустился», что на следующей станции меня едва не ссадили с поезда.

…А в тот самый первый, окаянный день, вернее, утро, с которого-то всё и началось, группа бойцов выехала или, говоря военным языком, выдвинулась колонной в составе пяти или шести бронемашин в сторону реки Змиевки. Я ехал в головной машине. Мы уже спускались к реке, когда по колонне ударили гранатомёты. Я ещё успел подумать, что как-то всё это не похоже на то, что наобещал мне Полковник. Я-то полагал, что буду следить за боевыми действиями из укрытия, из какого-нибудь безопасного места под названием «наблюдательный пункт», где обычно, я это знал по фильмам о войне, прячутся великие полководцы. Буду сидеть, думал я, рядом с генералами и в полевой десятикратный бинокль с безопасного расстояния наблюдать за перемещениями крупных воинских соединений на театре боевых действий.

Да деле всё оказалось куда страшней и гаже. Вот я, скрючившись в три погибели, сижу в какой-то машине, внешне и изнутри напоминающей гигантское корыто из кровельного железа, а по мне со всех сторон жарят из всех видов огнестрельного оружия. Хотелось заорать: Что же вы делаете, суки? Здесь же люди!

Когда-то, в детстве, мне попалась на глаза некая разухабистая книжонка, в которой описывался «театр военных действий». Я, двенадцатилетний мальчишка, начитавшись всей этой муры, представлял себе этот «театр» следующим образом: зрительных зал, погружённый в уютный полумрак, мягкие, обитые бордовым плюшем кресла, воздух, напоенный ароматами трубочного табака, шоколада и сладких женских духов. В ярчайшем свете юпитеров просцениум, а на нём – стройные фигуры офицеров в безукоризненных мундирах, с серебром эполет и золотом перевязей. Офицеры весело и беззаботно палят друг в друга из дедовских пушек каменными и чугунными ядрами, вернее, разноцветными воздушными шариками. Белые дымы украшают всю эту рыцарственную прелесть, как игрушечные хлопушки украшают рождественскую ёлку. Спектакль окончен. Гремят аплодисменты. Занавес опускается. Затем вновь уходит вверх. Артисты выбегают к зрителю. Оказывается, все они живы. Взявшись за руки, недавние враги отвешивают залу аристократические поклоны. В какой-то мере это детское представление о театре военных действий я сохранил до седых волос. Оно благополучно дремало во мне до той поры, пока по мне не стали прямой наводкой гвоздить всамделишными снарядами.

Как ни странно, наши потери были невелики. Всего один убитый. И двое раненых. Среди них я.

Когда меня зацепило, на какое-то время я перестал осознанно воспринимать то, что разворачивалось прямо у меня перед глазами. Не от боли. Я вообще сначала не понял, что меня ранило. Я понял это тогда, когда шее и груди стало горячо от крови, которая вытекала из глубокой раны под подбородком. Вот тут-то у меня действительно помутилось сознание. Это слегка напоминало тяжёлое опьянение, «балду» от палёной водки, руки и ноги налились свинцом и почти сразу перестали меня слушаться.

Какие-то люди несли меня. Вспоминается всё это с трудом, фрагментарно. И непоследовательно. Я и сейчас не могу вспомнить, что было сначала, а что потом, – всё смешалось: стук по броне, словно с небес на броню обрушился мешок картошки, омерзительный скрежет железа об железо, завывание дизеля на предельных оборотах, треск автоматных очередей, страшно свёрнутая набок голова убитого, чёрно-красная слизь вместо глаза, далёкое небо в клочьях серых облаков, безвольное блаженство от потери крови...

 

«…на войне правды нет. Там всё – не так, там всё иначе. Там другие законы». Я помнил слова Коли Чертилина. Здесь тоже была война. Я не знал, за какую правду воюют эти люди. И есть ли она, эта правда, если одни люди убивают других людей?

 

 

*   *   *

 

Я трясся в вагоне, маясь на верхней полке, и мечтал выздороветь. Чтобы потом, набравшись сил, разыскать Полковника и набить ему морду.

Меня ещё долго будет беспокоить мысль, что, вероятно, какая-то частица моего «я» осталась там, на той земле, политой и моей кровью. Много позже, уже в Москве, я временами видел самого себя, беспомощного, страдающего от боли, истекающего кровью, распростёртого на койке там, в землянке; и мне казалось, что я вроде бы и здесь, в Москве, в уютной спальне на хрустящих простынях под пуховым одеялом, и в то же время – там, лежу и пропадаю на койке с ржавой панцирной сеткой, на грязных матрацах, провонявших мочой и спёкшейся кровью. Мне было жаль самого себя. Но не только. Я скорбел не только по самому себе. Я жалел тех, кто остался там. Мне казалось, что я их бросил.

Вот и вся моя война. Моя короткая война. Я был сыт ею по горло. Всё-таки я не военный человек. И вряд ли когда-нибудь им стану.

Кровь омывает сердце. А сердце – это душа. Видно, там, в землянке, вместе с кровью из меня вытекла частичка моей бессмертной души.

Посреди ночи я проснулся. Потрескивали купейные переборки, скрипели койки, погромыхивали колёса на стыках, свистел ветер в вентиляции. А я лежал и плакал тёплыми слезами. Я никак не мог понять – почему я плачу. И только перед самой Москвой понял. Мне, как в детстве, вдруг захотелось, чтобы меня погладили по голове. Тётя Маша была далеко. Я понял, что всё время неотступно думаю о Лене. Как было бы хорошо, если бы рядом оказалась Лена. Она сидела бы рядом и гладила по голове, по моей глупой, за неделю поседевшей голове…

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: