Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

…Как известно, пользу извлекать надо из всего: даже из беды. И я пришёл к выводу, что длительное лежание на больничной койке очень сильно влияет на мировоззрение, делая человека поневоле философом. Как маляра. Как пастуха. Как полотёра. Как торговца семечками. Времени поразмышлять, понятное дело, у тех и у других предостаточно.

…В приёмном покое Центральной Московской городской больницы мне довольно долго пришлось дожидаться своей очереди.

Я сидел в коридоре рядом с каким-то мужчиной в застиранной больничной пижаме. От него несло перегаром. В коридоре мы были одни. Время было позднее – ни нянечек, ни уборщиц. Мужчина беспрестанно курил и мял лицо грязными пальцами.

Дверь в кабинет была открыта, и я видел врача в расстёгнутом на груди халате, который «снимал показания» с полупьяного малорослого мужика без глаза. Вернее, глаз был, но находился он не там, где ему положено, то есть на лице несчастного, а в его руке. Врач капризничал, и голос у него был высокий и неприятный.

Мужичок, отвечая на расспросы о месте жительства, годе рождения и прочей чепухе, держал ладонь с глазом лодочкой и прижимал её к щеке, вероятно, в надежде, что врачи, когда у них появится время, око, выбитое в драке, вновь вмонтируют в глазницу.

Глаз, весь в крови, покоился на ладони и был связан с глазницей тонкой, похожей на ниточку, жилкой. Я вспомнил красно-чёрное кровавое месиво вместо глаза, там, у реки Змиевки.

Мужичок смотрел на врача уцелевшим глазом и терпеливо отвечал на расспросы. Он слегка постанывал. Но не возмущался. Видно, привык.

Мне в голову пришла сумасшедшая мысль, а что если в выбитом глазе сохраняются остатки жизни, и мужик видит этим глазом?..

Врач продолжал расспрашивать. Голос его стал монотонным. Мне захотелось спать.

У моего соседа кончились сигареты. Я протянул ему пачку. Он снова закурил.

– Там, – мужчина глазами показал на одну из дверей, – спит Лёха. Вечным сном. После работы вмазали по стакану какой-то дряни. Правда, он вмазал два. Меня-то откачали.... – мужчина опустил голову.

Я обернулся и в глубине ярко освещённой комнаты увидел каталку, а на ней тело, покрытое простынёй. Из-под простыни выглядывала сиреневая пятка.

– Теперь мне каюк, – тусклым голосом сказал мужчина.

Я посмотрел на него.

– Срок мне светит, – он зябко повёл плечами. – Я прораб. Лёха – мой подчинённый. Распитие на рабочем месте со смертельным исходом... Я вчера клялся Светке, что завяжу! – мужчина застонал.

Наконец за одноглазым пришли. Когда его уводили, он продолжал держать левую руку у лица. Высокий, худосочный санитар поторапливал его:

– Перебирай ножонками-то, ну что ты, прям как неродной!

Я положил сигаретную пачку возле соседа и направился в кабинет.

Врач быстро заполнил мою карту. Велел ждать в коридоре. Я снова сел на своё место. Пачка сигарет исчезла. Вместе с ней исчез и прораб. Зато вернулся санитар.

Через минуту из тёмных глубин коридора выплыла широколицая женщина с папиросой в зубах и, ни слова не говоря, унесла мою одежду. Взамен я получил пижамную куртку, штаны с начёсом, два разбитых ботинка без шнурков, пальто и лысую шапку с торчащими ушами.

Я кое-как втиснулся в «обнову». В башмаках не было стелек, и мне в подошву впивались острия сапожных гвоздей. Хромая на обе ноги, я повлёкся за санитаром. Вспомнив осмысленные страдания Рахметова, я зашагал веселей.

Шапка не налезала, и я нёс её в руке.

В холле приёмного покоя я задержался у зеркала. Я был похож на заключённого. Или на блудного сына из «Не ждали» Репина. Те же больные глаза фанатика и готовность к смерти. Шапка в руке наводила на мысль о подаянии. Я себе очень понравился. Никогда я не выглядел столь убедительно. Жаль, что меня не видят мои студенты, подумал я.

На улице было безумно холодно. У входа стояла потрёпанная «Волга» без номеров. Крыша её заиндевела. Окна были без стёкол. Бородатый водитель, похожий на Деда Мороза, в тулупе и лохматой байкальской ушанке, угрюмо посмотрел на меня и сказал:

– Застудишь голову, чудик!

– Не лезет, – ответил я и повертел шапкой у него перед носом.

Он скривился и что-то пробормотал. Мне послышалось: «Не лезет… А с какой стати ей лезть-то?! Отрастят себе калганы, интеллигенты проклятые, вот шапки-то и не лезут...»

Мы с санитаром сели в машину. Санитар посмотрел на листок, пришпиленный к медицинской карте, и сказал Деду Морозу:

– В шестой корпус.

Мотор затарахтел, и мы поехали. По салону загулял ледяной ветер. Я сумел-таки нахлобучить шапку, и голове стало ещё холодней.

В тот же вечер мне сделали операцию. Операция длилась часа два.

Уже ночью меня привезли из операционной и положили в коридоре. В палатах мест не было.

В метре от моей раскладушки стояла кровать, на которой тихо умирала какая-то женщина. Всю ночь она слабо стонала. А под утро затихла. Сёстры, ожидая труповозку и о чём-то со смехом болтая, поставили ширму. Чтобы соседний больной, в данном случае я, мог без помех позавтракать. Приятная забота. Спасибо.

Ничуть не удивляясь своей невозмутимости, я съел тарелку каши, запив её кружкой какой-то тепловатой гадости. Было бы, конечно, лучше, если бы мне подали не овсянку, а сочащийся соком антрекот по-бретонски или Киш лорен с яйцами, сливками, сыром и беконом. Но я был доволен и этим.

Меня не смущало, что рядом, почти на расстоянии вытянутой руки, лежало мёртвое тело. Я был голоден, я был измотан болью, я только что вернулся с войны, и мне хотелось есть. Так ведут себя на передовой, в окопах. Мне рассказывали об этом. Вокруг грохочет канонада, а ты безучастно, как корова, жуёшь хлеб своего однополчанина, убитого минуту назад и лежащего рядом. Я помнил страшную красно-чёрную слизь вместо глаза. Я помнил ночь, когда мечтал умереть. Но всё это уже улеглось во мне, отдалилось куда-то. Осталось лишь безразличие к чужой смерти.

Умершую увезли, и её место заняла говорливая старуха.

При ней находилась дочь, немолодая женщина с сильно выпирающим кадыком.

– Почему не приходит Вова? – спросила старуха.

Дочь молча поправляла подушку.

– Ты что, оглохла? Я спрашиваю, почему не приходит Вова? – закипая, повторила старуха.

– Ты же знаешь, Вова на работе, – кротко ответила дочь.

– А Толик? Толик-то где? Он ни разу меня не навестил!

– И не мудрено.

– Что ты хочешь этим сказать? – воскликнула старуха, приподнимаясь на кровати.

– Мама! Толик же умер десять лет назад!

Больная опустилась на подушки и прошептала, глядя в потолок:

– То-то я смотрю, его всё нет и нет...

И спустя минуту, со злобой:

– А вообще-то, мог бы и прийти, паршивец этакий!

 

 

*   *   *

 

Чуть позже появился Мишка Розенфельд. Он осмотрел моё временное пристанище и угрожающе засопел носом.

Особенно возмутила его моя раскладушка. Пружины отсутствовали, матрац провалился, и я практически лежал на полу.

Мишка приосанился и пошёл разыскивать заведующего отделением.

– Ну, сейчас я ему, гадёнышу, устрою весёлую жизнь. Мерзавец! Держит больных, словно свиней...

Вернулся он минут через пятнадцать. Глаза его были подёрнуты влагой. Вид у него был мечтательный.

– Очень мила... – произнёс он задумчиво, – очень!

Выяснилось, что отделением руководит женщина, причём женщина молодая и красивая.

– Высокий класс! Редчайший экземпляр! Бюст у неё изумительный... – Мишка подкатил глаза. – А взгляд такой, что я едва не кончил. Клянусь, если она ещё раз на меня так посмотрит, я не удержусь и трахну её, невзирая на присутствие медперсонала…

– Значит, ты договорился?

Он широко раскрыл глаза:

– Ты с ума сошёл! Не мог же я, в самом деле, взгромоздиться на неё прямо в кабинете...

– У тебя одни бабы на уме! – зашипел я. – Я ж не об этом!..

Мишка хлопнул себя ладонью по лбу.

– Прости, прости, прости! Видишь ли, она говорит, что, действительно, мест в палатах сейчас нет. Но она божится, что при первой же возможности...

– Какая же ты скотина, Мишка!

– Ничего, потерпи, – успокоил он меня, – через пару дней я сумею добиться твоего перевода в Кремлёвку, в Кунцево. Сразу не могу. Нужный человечек отдыхает на Багамах.

Мишка не подвёл: через два дня он позвонил и сказал, что обо всём договорился.

Но я гордо отказался, мотивировав свой отказ тем, что «я всегда должен быть со своим народом».

Мишка сказал, что я идиот.

Но я ни разу не пожалел о своём решении. В больнице я познакомился с чрезвычайно любопытными субъектами. Например, с усатым красавчиком, которому в драке откусили кончик носа. Звали усача Ашотом.

В челюстно-лицевом отделении Ашоту сделали пластическую операцию. Операция состояла из нескольких этапов. Сначала Ашоту отрезали лоскут кожи на животе и приживили его к локтю. Какое-то время бравый армянин ходил с прижатой к животу рукой. Это было неудобно, но терпимо.

Спустя неделю локоть с лоскутом кожи приторочили к носу. От этого голос красавца изменился и на время стал гнусавым. Руку же с помощью хитроумного приспособления под тупым углом закрепили над головой.

Ашот, весь забинтованный, с вытянутой как бы в нацистском приветствии рукой, выглядел комично. Моё знакомство с Ашотом состоялось тогда, когда он находился именно на этой стадии многоступенчатой операции.

В курилке Ашот охотно делился с нами своими воспоминаниями о драке. Речи его день ото дня становились красочней и экспрессивней. Вытянутая рука наводила на мысль о неотвратимости отмщения. При этом Ашот яростно ругал грузин. Оказывается, нос ему откусил уроженец Кутаиси.

– Все грузины сволочи, – безапелляционно заявлял Ашот, – все, все, все! Абсолютно все! Нэнавижу!!!

Я вспоминал добрейшего и благороднейшего Гурама Рыжемадзе, всю его замечательную и гостеприимную родню и недоверчиво пожимал плечами.

– Ну, не знаю… не могут же все грузины быть сволочами.

Ашот резко поворачивался ко мне и, сверкая чёрными глазами, возмущённо клокотал:

– Да? По-твоему, не могут?! А по-моему, могут и ещё как могут! Посмотри, как они кусаются! – и он наклонял ко мне своё безносое лицо.

…Мишка навещал меня. Раз принёс половину жареной курицы, которую я съел во время обеда.

Моя соседка по столу, древняя бабка Нюра, которой в потасовке муж, девяностолетний старик, ухватом сокрушил челюсть и у которой зубы после операции были намертво забраны проволочной шиной, с ненавистью глядя на меня, шипела:

«Мне протёртую кашу, а толстяку – курятину! Суки, суки, суки…»

Меня удивляло, почему от Полковника не было ни слуху ни духу. Почему меня не пристроили, как героически пострадавшего за свободу и демократию, в привилегированную клинику?

Через неделю меня на долечивание перевели в другое отделение. Поместили в палату, где уже лежал деревенский мужик лет пятидесяти, грубый, жадный, неотёсанный. Мужику предстояла операция на прямой кишке. Его раз в три дня навещала жена, молодая симпатичная бабёшка, которая смотрела на мужа с обожанием и страхом. В Москву она приезжала на электричке, откуда-то из-под Шатуры.

Жена привозила ему еду. Чего там только не было! Домашняя колбаса, сало, куриные котлеты, пироги с рыбой, солёные огурцы, словом, всё, что душа пожелает. И главное – водка. Он всё это съедал и выпивал сам. Ни с кем не делился. Вообще-то делиться стоило, хотя бы из предосторожности: мужику все эти разносолы с его дырявой прямой кишкой были строго противопоказаны.

Мужик рассказывал, что изредка побивает жену.

– Чтобы уважала меня, – говорил он и почёсывал толстый живот. После еды он размякал и становился разговорчивым. – Как-то просыпаюсь, а на лбу шишка. Здоровенная! Вроде спелой луковицы. Вспоминаю, что накануне перебрал с механиками. А вот как добрался до дому, хоть убей, не помню. Зову жену, спрашиваю: «Это ты меня, подлюга, вчера по лбу кочергой?». Божится, что нет. Ну, я на всякий случай её взгрел. Чтоб не расслаблялась. Знаю я их. Бабью спуску давать нельзя…

– А может, не она? – высказал я предположение.

– Может, и не она, – апатично согласился он. – Но ничего. Бабам битьё только на пользу. Ты лучше расскажи, как там… как эта операция, ну и всё такое? Я слышал, очень больно.

Мужику кто-то сказал, что я профессор и доктор наук. А коли доктор да ещё профессор, значит, должен знать всё. Я его не разубеждал. К этому времени я настолько окреп, что не прочь был немного порезвиться.

– Да, больно. Это точно, – я с озабоченным видом кивнул головой. – Очень больно. Но самое страшное не это.

– Не это? А что?

– Пациентов надувают перед операцией, вот что. Вставляют в задницу насос и надувают.

Больные – народ особый. Банальный страх в больнице имеет обыкновение с лёгкостью превращаться в страх панический, в ужас. Напугать больного проще простого. Больные готовы поверить чему угодно. Тем более что мужик в больницу попал первый раз в жизни.

– Надувают? Это ещё зачем?

– А чтоб дырки были видны. Чтоб потом их было удобней зашивать.

– Какие ещё дырки? – мужик приподнялся на койке.

– У тебя что, геморрой?

– Да, вроде… – упавшим голосом сказал мужик.

– Вроде или точно?

– Да вроде точно…

– Ну, значит, у тебя там дырки. И их надо зашивать. И вот это самое тебя и ждёт.

– Что – это самое?..

– А то самое. Ретроспектива прямой кишки. Это операция такая. Прямую кишку вытягивают, значит, вытягивают её, подтаскивают к анальному отверстию, подцепив крючками, такими острыми, похожими на рыболовные…

– Как это?! – мужик широко раскрыл глаза.

– А так. Специальными крючками из анального отверстия…

– Из жопы, что ли?..

– Можно сказать и так, – неохотно согласился я.

– Врёшь!

– Правду говорю! Значит, вытянут её, кишку-то, из этой самой твоей, как ты очень тонко и точно подметил, жопы… вытащат на свет божий эту твою кишку, самую что ни на есть прямую, прямей которой не бывает ничего на свете, и надувают её, мамочку, велосипедным насосом. Чтоб, значит, дырки обнаружились. И там, где шипит, тут же незамедлительно латают, то есть штопают швейной иглой. Как дырявый носок.

– А швейной-то зачем?

– Другие иглы не подходят: ломаются. В прямой кишке ведь очень крепкая слизистая. Её ничем не возьмёшь. Тут нужны особые, очень прочные иглы. Ну, ты сам посуди, это у младенцев там всё нежное. А у взрослого мужика, вроде тебя, там же всё твердеет от каждодневного стула, это же понятно. У тебя сколько раз в день бывает стул?

– Какой ещё стул? – не понял мужик.

– Ну, ты сколько раз в день ходишь по большой нужде?

– Когда как. Ну, раза два-три…

– Ну вот, видишь, значит – в год больше двух тысяч раз. Тебе сколько лет? Пятьдесят? Ну вот, значит, умножаем две тысячи на пятьдесят, сколько получится?

Мужик почесал в затылке:

– А хрен его знает!

– А то и получится, что какаешь ты за свою жизнь двадцать миллионов раз…

– Ни фига себе! – ахнул мужик.

– Ну вот, представь себе, разве выдержит какой-нибудь известный науке материал такое нечеловеческое напряжение?

– Да-а, вряд ли… – покачал головой мужик.

– Ну, вот видишь. А там, в попе то есть, тем временем всё и твердеет… Кстати, иглы ломаются часто. Тогда их заменяют сапожными. Сапожные больше и прочнее… И длиннее!

– Шутишь!

– Стал бы я шутить такими вещами! Всё бы ничего, да вот смертность уж больно высока, – добавил я как бы невзначай.

– Да ну? – побледнел мужик.

– Это статистика, – сказал я и вздохнул. – А со статистикой, брат, не поспоришь, она не врёт.

– Мать честная!

– Да, выживает один из десяти.

– Как ты сказал?! Один из десяти?! – мужик с затравленным видом опустился на койку.

– Да и тому, кто выживет, не позавидуешь. Ведь он уже никогда не сможет какать как нормальный человек. Да и как тут какать, если всё заштукатурено, заштопано, посуди сам? Может, тебе и хочется покакать по-человечески, да как тут покакаешь, если всё законопачено? Они же анальное отверстие, сволочи, намертво заштопывают, зашивают напрочь. Из соображений гигиены. Мне говорили, они у немцев научились. Которые эту гигиену и придумали. И после такой штопки больному что остаётся, спрашиваю я тебя? А то и остаётся, что какать через рот. Так все немцы делают.

– Етицкая сила! – он обхватил голову руками.

– Так что неизвестно, – продолжал я неумолимо, – что лучше – сразу помереть или какать ртом до самой смерти… Разве ж это жизнь! А всё немцы проклятые!

– Огради мя, Господи, силою Честнаго и Животворящего Креста и сохрани от всякого зла… – запричитал мужик, падая на колени. Потом он опять забрался на койку и натянул на голову одеяло. – Нет, я им так просто не дамся! Что это за порядки такие? Надувают, иглами… Гестаповцы! Первого же, кто подойдёт, убью…

…Мужик совершенно потерял аппетит, ночь перед операцией провёл без сна. А когда утром следующего дня пришли санитары, чтобы отвезти его в операционную, он ввязался с ними в драку… Он так бушевал, что пришлось вызывать дополнительный наряд санитаров. Еле его утихомирили.

История дошла до главврача, профессора Рыжих. Мужик поведал ему о своих страхах и о том, откуда эти страхи взялись. Главврач был не без юмора: хохотал, говорят, минут пятнадцать.

Кстати, коньком главврача, его, так сказать, истинной любовью, были певчие птицы. Говорят, он птиц любил больше, чем хирургию. Дома Рыжих держал несколько десятков клеток с птицами, которые пели на все лады днём и ночью. Жене всё это осточертело, она пригрозила ему разводом, и пришлось переселять всех птиц в больницу. Всё это случилось несколько лет назад, тоже зимой, в суровую январскую пору. Клетки развесили на лестничных площадках. Там были огромные трёхстворчатые окна, днём их слегка приоткрывали, чтобы нежные певуны могли подышать свежим воздухом, а на ночь из-за сильных морозов закрывали.

Во время утреннего обхода главврачу сообщили, что накануне завхоз спьяну забыл закрыть окна. Рыжих был потрясён, он как раз находился в палате, в которой лежали двое «тяжёлых» больных, прооперированных накануне и со страхом и надеждой ожидавших профессорского «приговора». И дождались…

«Никто не выживет! – выкрикнул Рыжих, глядя пустыми глазами на пациентов и думая о своих несчастных птичках. – Никто! Все перемрут!»

 

…Когда мужика выписали, на его место положили пожилого мужчину. Который оказался страстным любителем птиц, и не простым любителем, а дрессировщиком филинов.

Доложили главврачу. Рыжих в сопровождении свиты вошёл в палату. Лавируя между койками, он сразу направился к любителю. Я стал свидетелем их разговора.

– Я слышал, вы дрессируете птиц. Но, насколько мне известно, филин не поддаётся дрессуре? – осторожно начал главврач.

– Ещё как поддаётся! – заверил его дрессировщик. – Стоит только не лениться да беспрестанно, каждодневно муштровать его, то есть учить арапником.

– Арапником?! То есть – бить?.. Избивать птицу?! – опешил Рыжих.

– Не птицу, а филина! А вы что хотели? Правильного воспитания без этого не бывает. Я вот побился об заклад с покойным академиком Владимиром Евгеньевичем Флинтом, знаменитым орнитологом, что за полгода обучу своего филина Ваську выговаривать русские слова, и выиграл. Вот послушайте, как это было.

Главврач в растерянности присел рядом с койкой.

Дрессировщик приступил к рассказу:

– Флинт мне сказал: «Сов и филинов, сколько ни бей, невозможно заставить говорить ни по-русски, ни по-татарски. Это вам не попугаи и не вороны. Готов спорить на что угодно».

Поспорили мы с ним. Условия такие. В случае проигрыша я отдаю филина в орнитологический детский кружок при Академии наук. А если проигрывает Флинт – он ставит свой «Мерседес» в мой гараж.

– Прощайтесь со своим филином! – смеялся академик. Он был так уверен в выигрыше, что с лёгкостью поставил на кон дорогой автомобиль.

Проходит полгода. Все эти полгода я полосовал Ваську так, что только перья летели. Странно, что он вообще выжил. Но своего добился: заговорил, сволочуга.

Зову Флинта. Усаживаю у телевизора. Рядом, на подлокотник кресла, сажаю Ваську. Предупреждаю академика:

– Берегите слуховой аппарат. Он говорит очень громко. Советую зажать уши.

Флинт только смеётся и машет руками.

– Не тяните, начинайте ваш эксперимент.

– Хорошо же – моё дело предупредить.

Спрашиваю филина:

– Тебя зовут Васькой?

Филин отвечает, да так громко, что Флинт подпрыгивает на своем стуле.

– Угу!!!

– Любишь смотреть телевизор?

Васька ещё громче:

– УГУ-У-У!

– Про любовь любишь?

– УГУ!!!!

Вот тут Флинт захохотал по-настоящему. Но Мерседес не отдал. Сказал, что лексика у Васьки бедновата.

Рыжих внимательно и спокойно выслушал пациента. Губы его сжались. Глаза приобрели похоронный оттенок.

– Этого, – он указал лечащему врачу на страстного любителя птиц, – готовьте к выписке!

– Александр Наумович, – изумился подчинённый, – больной же только что к нам поступил!

– Я что, должен повторять?! – взвился Рыжих. – Готовьте этого симулянта к выписке!

– У больного подозрение на острый парапроктит!

– Плевать! – закричал главврач. – Чтобы через час духу его здесь не было!

 

 

*   *   *

 

Но вот больничные страсти позади, и я вновь на свободе!

Под нижней челюстью у меня теперь ровный беловатый шрам. Любопытным барышням поясняю, что шрам этот – след от удара палашом. И с достоинством добавляю, что вернулся из Малогории, где проливал кровь за свободу и демократию. Мало того что никто не знает, что такое свобода, демократия и палаш, никто ни разу не спросил меня, что это за страна такая, Малогория, и какого лешего я там оказался.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: