Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Поскольку на лыжах я не катался, то всё своё время делил между креслом у камина в холле отеля и редкими пешими прогулками. Моя спутница терпеливо сносила мои пресные развлечения.

Меня не покидало чувство, что за мной всё время кто-то следит. Кто-то опять рылся в моих вещах. И было бы странно, если бы это было не так. Это мог быть кто угодно. В том числе, ангелоподобный ледоколостроитель. Или Саша.

Я и не пытался угадать, кто же из туристического народца является сотрудником Полковника. В отеле толпилось столько разнообразной публики, что определить, кто искренний почитатель горного воздуха, а кто находится здесь по делам филёрской службы, было невозможно.

К моему изумлению, юноша с ангельской внешностью не был порождён моим воображением, расшатанным от пьянства. Я его встретил в гостиничном ресторане, когда он выходил из него, а мы с Сашей направлялись туда завтракать. Он скользнул по мне коротким цепким взглядом и улыбнулся. Словно передал привет от Полковника.

…В то субботнее утро приехало особенно много любителей горных лыж. Ослепительное альпийское солнце заливало золотым светом долину и снеговые вершины.

Вниз, по склону, неслись изящные, ловкие фигурки тех, кого я вечером встречу в ресторане или в баре.

Я не собирался, подобно суворовским чудо-богатырям, обдирая задницу, героически съезжать по обледенелым горным склонам, мне нужно было просто куда-нибудь удрать, например, в Линц или Зальцбург. Или в Вену. И затеряться там. Мне хотелось на время исчезнуть. Я не намеревался исчезать окончательно. Мне хотелось знать, могу ли я это сделать без чьей-либо помощи.

Мне было уже понятно, что без Полковника и тех, кто за ним стоит, мне не обойтись. Я просто хотел знать, какая степень свободы мне отпущена. Мне вдруг захотелось поиграть с неведомыми игроками в кошки-мышки.

Опережая события, скажу, что всё произошло иначе… Мне не понадобилось тайком исчезать из отеля.

 

 

*   *   *

 

– Девяносто четыре. Нет ничего отвратительней этой цифры. Впрочем, девяносто пять ничем не лучше. Девяносто четыре – это мой возраст, – сказал старик.

Я сидел в глубоком кресле перед камином и, прихлёбывая виски, слушал. Моим собеседником был Фёдор Гансович Крюгер, в прошлом то ли корректор, то ли редактор в каком-то московском издательстве. Он тоже прихлёбывал что-то из стакана, набитого льдом. Последние пятнадцать лет Крюгер живёт у сына в Кёльне. И каждый год на неделю-две приезжает в Инсбрук.

– Вот уж не думал, что удастся доскрипеть до такой умопомрачительной цифры. Хотя с другой стороны, это не так уж и много. Порой мне кажется, что сорок мне было вчера, а двадцать – позавчера. Все это так близко. Когда стукнет сто, а я чувствую, что способен одолеть этот немыслимый рубеж, я выброшусь из окна… Только бы достало сил добраться до подоконника… – старик смеётся.

– Я долго жил в коммуналке и прожил в ней… господи, сколько же я в ней прожил?.. да, в Варсонофьевском переулке, в самом центре Москвы, на втором этаже, в комнате, окна которой выходят в этот переулок, так, стало быть, с 1954 года. Меня ведь, немца Поволжья, сослали в самом начале войны в Казахстан. Хорошо, что не шлёпнули. А после смерти вождя я вернулся. Да, сразу вселили, как только приехал. Вселили без обычного в таких случаях предварительного проживания в общежитии. А всё потому, что там, куда меня вызвали, попался дельный мужик, по фамилии Лурье.

Я уже перестал чему-либо удивляться. Я даже глазом не моргнул. Лурье так Лурье. Похоже, этих Лурье на свете как собак нерезаных. Или меня пугают Лурье, как когда-то в детстве пугали милиционером.

– Так вот, этот самый Лурье прописал меня, и я стал его соседом по коммуналке… – продолжал старик. – По квартире, по коридорам и местам общего пользования по целым дням слонялся этот Лурье, щеголяя в исподнем, а точнее, в вигоневых офицерских подштанниках, ещё дореволюционных, вернее, времён Гражданской войны… Лурье на полном серьёзе утверждал, что именно эти кальсоны были на Василии Ивановиче Чапаеве, когда тот вплавь форсировал реку Урал. Как к Лурье попали кальсоны? А проще простого. На самом деле, говорил Лурье, Василий Иванович не утонул, а чудесным образом спасся, что соответствовало народной легенде, и, выбравшись на берег, поклялся ни в каких революциях более не участвовать, а остаток дней посвятить служению Бахусу. А кальсоны он потом в деревне обменял у лавочника, отца нынешнего обладателя кальсон, на пол-литра первача.

На яростные протесты женской части обитателей квартиры Лурье отвечал рассказом о происхождении кальсон, налегая на их славное революционное прошлое. И хотя Чапаева женщины чтили, но Лурье в подштанниках Чапаева чтить отказывались. В конце концов, это привело к конфликту. Угадайте, чем он завершился?

– Выселили?

– В самую точку! В один прекрасный день явились люди в штатском и замели всех этих возмутительных дам вместе с их мужьями и детьми к чёртовой матери! И стали мы там жить вдвоём. Кстати, в комнате Лурье стоял диковинный стул, вернее, полукресло старинной работы. Среди грубой фанерной мебели стул выглядел, как красавица в окружении замарашек. Витые ножки, изящный изгиб спинки… Это был стул из знаменитого романа Ильфа и Петрова. Прочитав роман, Лурье вооружился плоскогубцами и вскрыл обивку стула.

Старик замолк, уставившись на меня.

– Вы знаете, что он там обнаружил? – вдруг обратился он ко мне. – Вот, полюбуйтесь.

И Крюгер протянул мне конверт.

Я вскрыл его в своём номере.

«Привет тебе, приют священный! Лев Николаевич, дорогой! Я решил прибегнуть к такому не совсем обычному в наше время способу общения. По достоверным сведениям, вы «намылились» тайком отправиться в путешествие. Оставьте это! Вот-вот отдаст богу душу отец вашего ближайшего друга. Похороны во вторник, в 14.00. На Востряковском кладбище.

Ваш покорный слуга, Сергей И.»

Опять шутки неугомонного Полковника!

 

 

*   *   *

 

Саше никто не звонил.

А вот мне позвонили. Сначала Соловей. Который сказал, что сам он, наконец-то, выписался из больницы, зато теперь в больницу угодил Мишкин отец.

– Знаю, – сказал я. Петька пропустил мои слова мимо ушей. Он вообще давно слышит только себя.

– …Лев Самуилович приехал навестить Мишку. И вдруг заболел.

Петька замолчал.

– Ну? – подстегнул его я.

– Да помер он, – сказал Петька. – Мишка велел проинформировать тебя. Ты приедешь?

– Ты сам-то как?.. – спросил я.

– Ты про больницу? – Петька усмехнулся. – Пора было попугать издателей. Они на меня насели и всё время давят. Вот я решил, что пора им показать, кто в доме хозяин. Обычный приём, тактический ход. В этом свинячьем мире иначе нельзя. Они, когда узнали, что я слегка повредился умом, тут же, как миленькие, примчались в больницу с цветами и фруктами. И с новым договором.

– Когда похороны?

– Во вторник, в два часа, – сказал Соловей и ещё, дуралей, уточнил: – в два часа дня. На Востряковском.

 

 

*   *   *

 

Я укладывал вещи в чемодан, когда позвонила Лена. Саша сидела за столиком перед зеркалом и «делала лицо», то есть «сурмила» брови и подводила глаза. Я заметил, что она сделала движение, словно собиралась подняться и выйти. Я знаком велел ей оставаться на месте.

– Ты один? – спросила Лена.

– Ну, разумеется! – воскликнул я и посмотрел на Сашу. Она продолжала заниматься своим лицом, одним глазком поглядывая в телевизор. Транслировалась схватка из серии боёв без правил. Атлет с мощнейшим торсом и красивыми рельефными мышцами наседал на неуклюжего толстяка с опущенным животом и почти женской грудью. Толстяк походил на беременную колхозницу. Было слышно, как толстяк тяжело дышит и кряхтит.

У Саши был отсутствующий вид. Такое бывает, когда женщина занимается сразу несколькими делами. Например, смотрит телевизор и делает вид, что не подслушивает разговор любовника с другой женщиной.

– Я соскучилась, – сказала Лена. Я услышал, как она вздохнула. – Хочешь, я познакомлю тебя с папой?

Папа не входил в мои планы. И потом – Саша! я же сделал ей предложение! Да и память о пяти жёнах делала своё чёрное дело.

Я посмотрел на экран. Беременный толстяк перешёл к активной защите.

– Почему ты молчишь? – голос Лены стал напряжённым.

– Ничего не выйдет… к сожалению, – сказал я, подпустив в голос грусти. И пояснил: – Я бы без колебаний согласился, если бы…

– Если бы – что?..

– Если бы не находился от тебя в трёх тысячах километров и если бы…

– И если бы?..

– И если бы не пребывал в обществе молоденькой и очень хорошенькой… – я хотел сказать «шлюшки», но сказал совсем другое: – в обществе хорошенькой девушки, которая, кстати, шлёт тебе пламенный привет… – Я посмотрел на Сашу, и та в знак согласия помахала в воздухе карандашиком для бровей.

Я опять перевёл взгляд на экран телевизора. Красавец-атлет, безвольно раскинув руки, лежал на ринге, и на его животе, победительно улыбаясь, восседал боец с женской грудью.

– Даже если это и правда… Я тебя люблю, – услышал я. У меня на миг сжалось сердце.

Я посмотрел на Сашу и, погрозив ей пальцем, раздельно сказал в трубку:

– Я тебя тоже.

Если честно, я не скучал без Лены.

Мне было приятно сознавать, что я не одинок, что где-то живёт женщина, которая дорога мне и которой дорог я. Меня это грело. Но я умышленно сдерживал себя. Я был многоопытен. Я боялся самого себя. И мне не хотелось лишать её и себя свободы. Лену стоило поберечь для любви, свободной от кастрюль, стиральной машины и пылесоса. Поэтому я не хотел сообщать ей о своем приезде. Приеду, думал я, а там видно будет.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: