Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Только я поднялся к себе в квартиру, как раздался телефонный звонок. Звонила Регина. Отца Мишки, сказала она, будут хоронить по хасидскому обряду.

– Кажется, все сошли с ума, – сказал я упавшим голосом.

– Это точно, – охотно согласилась Регина. – Я сама еврейка. Но это не значит, что… – тут в мобильнике что-то щёлкнуло, и разговор прервался.

…Перед отлётом в Москву, ещё в отеле, я имел с Сашей серьёзный разговор. Я сказал своей юной подруге, что моё обещание жениться на ней, увы, остаётся в силе. Она хмыкнула и сказала, что отказывает мне. У неё, оказывается, и без меня три жениха, один из которых дожидается её в Каннах, другой – в Тюмени, а третий – в Лозанне.

На мой вопрос, на ком она остановит свой выбор, Саша ответила, что пока ещё не решила. Но, скорее всего, предпочтёт тюменца.

– Весьма похвально! – одобрил я. – И патриотично.

– Дело не в этом. Просто у него… – начала она.

Я не дослушал, потому что заперся в ванной. Я не очень люблю перемещаться в пространстве по воздуху и перед полетом хотел под контрастным душем изгнать из себя хмель, который накопился за все эти дни, проведённые в барах и у гостиничного камина.

 

 

*   *   *

 

…На похороны я поехал с Соловьём, который по дороге принялся расспрашивать меня, не знаю ли я, как у евреев проходит процедура прощания с покойным.

– Насколько мне известно, – ответил я, – надо подчиняться тому, кто будет руководить похоронами.

Петька задумчиво кивнул.

На кладбище Соловья заприметил пожилой бодрячок с красным лицом. Было видно, что перед похоронами бодрячок основательно нализался. Он всё время вертелся, суетился, сверкал стёклами огромных очков, создавалось впечатление, что ему не терпится поучаствовать в похоронах. В то же время было заметно, что он привык повелевать. Я его узнал, это был профессор Сироткин, бывший главврач стоматологической поликлиники, давно эмигрировавший в Штаты.

Сироткин повёл себя чрезвычайно решительно, громко заявив, что он почти раввин и что именно он будет следить за соблюдением процедуры похорон.

Кстати, Сироткин, приняв Соловья за правоверного еврея, заставил того бегать, подпрыгивать и приплясывать вокруг гроба вместе с другими евреями. Несколько раз Соловей пытался разорвать круг, но с обеих сторон его за руки держали два крепких хасида; напротив Соловья скакал такой же несчастный, сердито упирающийся усач, в котором я к великому своему изумлению узнал Гурама Рыжемадзе.

Накануне я нашёл в интернете «Основы иудаизма» Давида Стейнберга. Вот что я там вычитал.

«На обратном пути с кладбища принято вырывать из земли пучки травы и бросать их через плечо, говоря: «Помнит Он, что прах мы» (Теилим 103:14). В этом заключён также намёк на воскрешение мёртвых, которое в книге Теилим сравнивается с картиной растущей травы.

При выходе с кладбища выполняют долг утешения скорбящих: все мужчины, присутствовавшие на похоронах, встают в два ряда, а мужчины, которые обязаны соблюдать траур по умершему, сняв обувь, проходят между ними. Их провожают словами традиционного утешения: «Всевышний утешит вас вместе со всеми, кто скорбит о Сионе и Иерусалиме».

Перед уходом с могилы принято класть на неё камень, взятый недалеко от могилы. При этом произносят: «Помни, что мы прах».

Ничего этого на кладбище я не увидел. А вот пляску-хоровод вокруг покойника видел. Клянусь! И ещё, напившийся до изумления Мишка поднял с земли какой-то неказистый камушек размером с напёрсток и положил его на могильный холмик.

Как мне стало известно позже, большинство прибывших на кладбище были бывшими коллегами покойного. Это были те постаревшие на тридцать лет развесёлые дантисты, верные адепты радикальной стоматологии, бывшие коллеги Сироткина и отца Мишки. Они приехали из своего далёкого далека, оторвавшись от своих семей, просторных домов на Манхеттене, собак, кошек и прочей прелести. Они никогда не знали обычаев предков. Они всё перепутали и сделали из серьёзных похорон театрализованное представление. «Такие вот мы евреи», – стыдливо-весело сказал один из них.

Кстати, во время этой странноватой траурной церемонии я оказался рядом с Мишкиной женой.

Тихим голосом я выразил ей сочувствие.

– Да пошёл ты… – так же тихо сказала она.

Ах, грешен я, грешен! Да простит меня Мишка и его Еврейский Бог…

Много лет назад мы с Региной поддались минутной слабости. Мишка об этом, слава богу, не догадывался.

Не согрешить я не мог. Инициатива исходила от Регины.

Я даже увлёкся. Глядя в её бархатные манящие глаза, я понимал, почему её любили мужчины.

За те четверть часа, что ехали с кладбища, Мишка успел восстановиться, регенерироваться, и когда все поднялись к нему в квартиру, он был уже трезв как стёклышко.

Помню его речь на поминках. Мишка стоял со стаканом в руке и сурово посматривал на гостей.

– Умирает человек, – начал он. – Человек, так сказать, выпадает из ячейки жизни. Но он не исчезает, он перетекает в ячейку воспоминаний, очищаясь от того дурного, что уродовало его тогда, когда он был жив, – Мишка многозначительно поднял указательный палец.

Гости переглянулись. Они ещё не сталкивались с подобными поминальными спичами.

– Человек, живущий в наших воспоминаниях, – продолжал Мишка, – куда лучше, добрее, щедрее и умнее своего реального собрата. Смерть облагораживает, смерть превращает покойника в идеальное существо.

Мишка сделал короткую паузу.

– Вы только послушайте, что говорят на похоронах и поминках! Вспомним, как хоронили дантиста Баранова, свирепого пропойцу, избивавшего жену поленом. Сколько славословий, сколько восторженных од, сколько было пролито слёз! – постепенно воодушевляясь, кричал Мишка. – Словно помер не заурядный зубодёр, а президент Академии медицинских наук. Даже для отпетого негодяя у нас всегда найдётся пара проникновенных слов. Этим я вовсе не хочу сказать, что мой отец был негодяем…

Мишка опять на минуту замолк.

– Нет, он не был негодяем! – вдруг взревел он. – Но не был он и святым. Почему я так говорю о человеке, которого всегда любил и почитал? А потому, что людей после похорон так и тянет пофилософствовать на тему о Добре и Зле. А уж если разговор ведётся под водку с хорошо подобранной закуской, тут уж наша фантазия работает как заведённая! Что я, неправ, что ли?

Проголодавшиеся гости благоразумно хранили молчание: они опустили глаза в тарелки, в которых уже покоились кружочки венгерского салями, влажные ломтики бледно-розовой лососины и горбился миниатюрный холмик из неизменного оливье, а рядом возлежало ещё что-то, невероятно аппетитное, что вызывало томное головокружение и урчание в животах, которое только и нарушало тишину. Мишка удовлетворённо крякнул и продолжил:

– Появление благородных великомучеников с безупречной биографией и канонических святых с их фантастическими цирковыми номерами, вроде скармливания сотням голодных ртов одной-единственной буханки чёрствого хлеба или беззаботного перемещения по водам без помощи надувных матрацев, – это прямое следствие проделок мудрой старушки с косой. Смерть воздействует на сознание оставшихся в живых куда сильнее страстных проповедей миссионеров и сладеньких речей агентов по продаже Торы.

Мишка выпил. Потом налил ещё и продолжил:

– Дорогие близкие и друзья покойного! К вам обращаюсь я! Сегодня мы предали земле бренные останки моего высокочтимого отца. Который не верил ни в Бога, ни в чёрта. Пусть земля будет пухом человеку, который всю жизнь не давал никому покоя. И – особенно мне! Аминь! А теперь, гости дорогие, помянем и дружно навалимся на закуску. Ибо обряд похорон по-еврейски закончился на кладбище, а поминки, к вашему удовольствию, будут проходить по-московски. А именно: широко, по-нашему, по-русски, с песнями, плясками, анекдотами и дракой… Поверьте, отец не осудил бы нас за это. Только прошу обойтись без битья зеркал! Это всё-таки поминки, а не свадьба!

Через полчаса Мишка опять надрался и теперь уже окончательно. Перед этим он успел, отведя меня сторону, шепнуть:

– Говорят, отца убили. Отравили, суки. Это я узнал точно. Вскрытие показало, – Мишка взял меня за плечо и больно сжал. – Это всё из-за твоего золота… Впрочем, я тебя не виню, ты не виноват… Это всё я. Я ведь с его помощью продал… эти слитки, будь они прокляты! Кстати, я ведь на тебе наварил, если честно. Кстати, – спросил Мишка деловито, – надеюсь, это не все слитки? У тебя ведь ещё есть, я знаю, не ври. И, чувствую, много. Мне деньги нужны позарез! Существует ещё один канал, – Мишка ещё понизил голос, – через Сироткина. Я с ним уже говорил. Он даст хорошую цену. Надо бы посоветовать ему запастись противоядием, – Мишка хихикнул.

Я вызвал такси и поехал домой. Но сначала я позвонил Лене…

 

 

*   *   *

 

С Леной у меня состоялся презабавный разговор.

– Почему ты не сказала, что ты патологоанатом?

– А что, быть патологом – преступление? Мне и в голову не приходило стыдиться!

– Нет, но ты же потрошишь людей! Скажи честно, тебе нравится орудовать пилой и скальпелем?

– Именно поэтому я тебе ничего и не говорила. Я боялась...

– Потерять меня?

– Да.

Ответом я был полностью удовлетворён. Но мне показалось, что она обиделась. Ну и пусть – не надо было выбирать профессию, от которой все шарахаются.

– Господи, у тебя такой папа! – сказал я. – Ну, почему ты не выучилась на экскурсовода? Водила бы немцев по залам музея и рассказывала бы, каким негодяем был их Фридрих Барбаросса…

А так, – хотел я добавить, – я каждый раз в самые, так сказать, патетические мгновения вспоминаю, что эти нежные руки, которые ласкают меня... Это кого угодно может свести с ума!

Но у меня, слава богу, хватило ума воздержаться от этих слов.

Вместо этого я спросил:

– Меня давно интересовало, как становятся патологоанатомами. Неужели мечтают об этом с детства? Или приходят к такому диковинному решению после долгих и мучительных раздумий в нежном детском возрасте? Легко понять восторженного отрока, который горит желанием стать знаменитым писателем, путешественником или спортсменом. Труднее понять того, кто жаждет порыться в содержимом желудка трупа. Профессия, бесспорно, полезная, нужная, но мечтать о скальпеле или прозекторской ножовке для пилки человеческих рёбер…

– Только не смейся. Я этого ещё никому не говорила. Да, у меня была мечта. Как у каждого. Мне всегда казалось, что люди никогда не бывают до конца откровенны. Они или врут, или недоговаривают. И ещё в детстве…

– Только не говори, – перебил я, – что, вскрыв грудную клетку и пощупав сердце, ты верила, что всё увидишь и всё поймёшь.

Лена очень серьёзно посмотрела на меня.

– Да, верила, – сказала она и, помедлив, добавила: – и я не ошиблась… Попытки создания теоретической патологии, то есть, путём мысленного эксперимента проникнуть в сущность…

– Довольно! – закричал я. – В моём институте работает некий умелец, профессор Ниссельсон, так вот, он может, используя теорию мысленного эксперимента, мысленно построить в голове сталеплавильный завод и мысленно запустить его! Но чтобы докопаться до души человека, надо быть не патологом, а Львом Толстым или Достоевским!

 

 

*   *   *

 

Когда Соловей бывал свободен от супружеских обязанностей, то есть, когда он в очередной раз бывал в разводе, он очень любил пошалить. Мы с ним обменивались любовницами. Конечно, это не были любовницы в прямом смысле этого слова. Как правило, это были искательницы мимолётных приключений, ветреные особы, не обременённые грузом моральных принципов. В этом они очень походили на нас. От нас они отличались лишь тем, что носили юбки.

Вообще, у Соловья любовницы не переводились.

Но ему этого показалось мало, и Соловей решил завести себе приятеля. Нежная дружба с молодым человеком, носившим претенциозное имя Бернардо, сопровождалась неизменными в таких случаях толками. Даже мы с Мишкой заподозрили Петьку в нетрадиционных сексуальных пристрастиях. Вероятно, думали мы, Петьке всё приелось, и он решил покуролесить, испытав себя в новой ипостаси. Так ведут себя балетные танцовщики, и им можно посочувствовать: ведь им из дня в день приходится вертеться возле мускулистых особей женского пола, от которых остро пахнет конюшней. Как тут не возмечтать о прелестных мальчиках с ясными глазами и подбритой грудью?

Мы не скрыли своих подозрений от Соловья. Соловей на наши подозрения никак не отреагировал.

Я сказал ему, что подтверждаю свою готовность обмениваться с ним перманентными предметами обожания, но лишь при условии, что эти предметы ходят на высоких каблуках и пудрят носики.

Соловей только похохатывал.

Как-то он зазвал нас к себе на дачу в Перхушково. Был тёплый летний вечер. Мы сидели на веранде, пили водку и воевали с комарами.

Как все писатели, Соловей любит пофилософствовать. Вот и на этот раз…

– Представьте себе, идиоты, 1912 год. Лето. Ялта. Белоснежные пароходы. Ослепительное небо. Чайки. Девушки и молодые дамы с зонтиками, в длинных светло-розовых платьях. Поручики, молодые преуспевающие врачи, адвокаты… Атмосфера влюблённости и захватывающей дух надежды.

А не за горами страшная осень, кровь, расстрелы, страдания, резня, погромы, террор, голод…

А пока – умиротворяющая тишина, покой, жара, лень… К чему это я? Те люди, о которых я говорю, все эти чеховские девушки, эти поручики с бархатными глазами… они как бы путешествуют во времени, перетекая в тех, кто живёт сейчас и будет жить завтра. Все мы живём неотрывно от процесса, называемого историей. Мы забываем, что история не делится на периоды. Это деление придумали всякие идиоты, вроде вас. А История длится и длится… Надо всё время держать эту мысль под прицелом.

Мишка сочувственно вздохнул. Он, несмотря на всю прозаичность своей стоматологической натуры, был романтиком.

– Не идиоты делят жизнь на периоды, – согласился он. – Сама жизнь делит. Вот ты подохнешь, вот тебе и конец периода… А вообще, всё, что вокруг нас, это квинтэссенция абсурда… и я привык жить в абсурде. Мне нравится жить в абсурде, – с вызовом сказал Мишка, – я понял одно: для человека трагедия абсурда заключается не в отсутствии какого-либо – пусть искусственного – порядка или высокого закона, а в невозможности постичь закономерности абсурда. Не стоит искать порядка там, где его не может и не должно быть. Ты прав, вокруг нас сплошной абсурд. Вот в природе абсурда нет. В природе всё закономерно. Флора и фауна живут устоявшейся за миллиарды лет жизнью. Выживает тот, кто приспособился лучше других. В природе всё расписано до мелочей. Этому не могут помешать даже наводнения, землетрясения и прочие катаклизмы. Человек же, развиваясь и совершенствуясь, сам себе, на свою же голову, обрушивает уйму проблем. Которые потом пытается решить с помощью науки или религии.

Я подливал себе водки и помалкивал.

– Хоть ты и стоматолог, но голова у тебя варит что надо, – одобрил Петька. – А теперь о том, ради чего я вас пригласил. Вот вы заподозрили, что я гей. Скажу вам вот что. Приверженцы гомосексуализма в тысячу раз лучше выше и честнее тех, кто их на дух не выносит. Я очень терпимо отношусь к голубым. А моя дружба с Бернардо, которого на самом деле зовут иначе…

– Какой еще такой Бернардо? – спросил Мишка.

– Его настоящее имя Савелий, – пояснил Соловей. – Он мой негр. Очень талантливый парень. Родился под Торжком. В каком-то селе…

– Понятно, – произнёс Мишка и кивнул, – сельскохозяйственный талантливый негр из-под Торжка. Цвета-то он какого, этот твой негр?

– Нормального. И учти, моя дружба с ним не имеет никакого сексуального подтекста. Это скорее не дружба, а меркантильно-творческий пакт. Бернардо мой официальный литературный негр. Так все сейчас делают. Я его кормлю, покупаю одежду, оберегаю от дурных влияний. Я даже знакомлю его с девушками… которые меня подло бросили. Раньше я делился ими с вами. Но вы же неблагодарные твари! Я решил, что и так сделал для вас слишком много. Чтоб вы знали, Бернардо прежде был чуть ли не алкоголиком, пил всякую мерзость, вроде портвейна, и даже кололся… Теперь он не колется и почти не пьёт, а если и пьёт, то только высококачественные напитки. С моей помощью он начал новую жизнь, свободную от пороков. Кроме того, на нём, на моём негре, я отрабатываю некоторые не совсем оригинальные литературные приёмы.

– Какие, например?

– Он пишет, я рукой мастера привожу его опусы в порядок…

– И где ты содержишь своего негра?

– Нигде я его не содержу. Он свободен как птица. И он сейчас подлетит.

И действительно, спустя минуту появился атлетически сложенный гомосексуалист.

Загадочная личность, всё-таки, этот наш Соловей!

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: