Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

И вот мы в Тирренском море, на роскошной, переделанной из лёгкого крейсера, яхте «Джек Рэкхем», бросившей якорь в Неаполитанском заливе, в полумиле от берега. Когда-то эта посудина плавала под советским флагом. Теперь плавает под либерийским. А когда яхта закрепляется на пару недель в каком-нибудь восхитительном заливе, берега которого утыканы десятками роскошных отелей, Платон велит поднять Весёлый Роджер. Вот и сейчас ветер с берега полощет устрашающий флаг с адамовой головой и костями. «Чтобы местное население не расслаблялось», – говорит Платон и грозит берегу кулаком.

– Несколько лет назад я похоронил жену… Мы с ней были ровесники. Я ей практически не изменял, – добавил Платон меланхолично.

– Как это?

– Да так, изменами это и назвать-то нельзя. Потому что изменял я не чаще одного-двух раз в год. Делал я это в её же интересах. Известно, что измены освежают, обостряют, обновляют отношения с тем человеком, кому ты из соображений профилактики наставляешь рога. Это своего рода оздоровляющая процедура. Моя жена старела у меня на глазах… Я видел, как меняется её внешность. Увы, в сторону ухудшения. Она стала костлявой, шея сморщилась, как у черепахи. Да… И от неё пахло лошадью! – с досадой выкрикнул он. – И чем дальше, тем сильней. Каждодневный душ, всякие там притирания, духи, дезодоранты, свежее бельё – ни черта не помогало, пахло и пахло лошадью. И не просто лошадью, а старой лошадью! Заходишь в спальню, а там этот запах… А я её всё равно любил. И ещё, такая вот странность! Когда её хоронили, со всех сторон до меня долетал шёпот: «Господи, как же она изменилась, как постарела! Её и не узнать…». Я возмущённо крутил головой. В гробу она удивительным образом похорошела, словно смерть пошла ей на пользу. Цветы в изголовье… и она выглядела такой молодой! Как в тот дивный июльский вечер…. Помню, как сейчас, сад Эрмитаж, когда я познакомился с ней… юной, свежей, обольстительной. Ей надо было умереть, чтобы я вновь увидел её такой, как тогда, когда она стояла в тени столетнего клёна и покусывала губы. Какие у неё были губы! А какая улыбка! Губы, губы её… лукавые и… словом, я и сейчас её люблю.

Я каждый вечер приезжал в больницу, где она умирала под присмотром врачей. Я присаживался на край койки, брал жену за руку и сидел так часами.

«Платоша, как ты будешь жить один, без меня?» – спросила она меня однажды. Я вылетел из палаты. И в туалете разрыдался.

Я выходил из больницы поздно вечером, застывал столбом у её окон и думал о том, как это страшно умирать вот так – сознавая, что умираешь, и одной в палате. Ты всеми брошен, вокруг тебя тишина, темень… и ты один на один со смертью. Всем было наплевать на неё и на меня. Это я понял тогда. Когда стоял под больничным окном. Это было как прозрение. Это было ни с чем не сравнимое ощущение беспредельного всепоглощающего одиночества. Я стоял, уставившись мокрыми глазами в тёмное окно, за которым находилось родное существо, которое боролось со смертью. Поднимал голову выше и видел чёрное равнодушное небо. И ощущение невыносимого одиночества и обречённости наваливалось на меня. Она и я. Одни на всём белом свете. Потом я бежал к остановке, чтобы успеть на последний троллейбус. Почему троллейбус, спросишь ты? У меня и тогда был уже целый парк дорогих машин. Но я умышленно загонял себя в угол, где не было ничего, кроме чёрного неба над головой, вселенского одиночества и моей любви к жене. Я нуждался в страдании, очищенном от накипи богатства. Я сидел в троллейбусе, уткнувшись глазами в пол, переваривал в себе понимание обречённости и страдал. Это был своего рода мазохизм, самоистязание во имя… Даже не знаю, во имя чего. Может, во имя меня самого.

Он замолчал. Я и не заметил, как в его руке оказался платок, которым он вытирал глаза.

– Так ты вдовец? – выдержав паузу, спросил я.

– К сожалению, нет, – произнёс он упавшим голосом. – Романтическое наименование вдовца я носил лишь пять лет. Пока не женился на дочери Германа Оскаровича Кирша.

– Того банкира?

– Да. Браки совершаются не только на небесах – иногда и в бильярдных. Он обыграл меня, и мне пришлось стать его зятем.

 

 

*   *   *

 

Наши мобильники отключены, дабы создать у нас ощущение оторванности от мира. Так, по словам Платона, в последнее время стали поступать свободолюбивые скандинавы.

– Они вообще в массовом порядке выбрасывают мобильники на помойку и призывают так делать всех, кому дороги покой и воля. Мобильник превращает человека в раба неопределённости, непредсказуемости, неизвестности. Мобильник нарушает интеллектуальный и гуманитарный суверенитет индивидуума. Любая сволочь может побеспокоить тебя, когда ей вздумается. Сидишь, тужишься в сортире, а тут какая-то мерзкая скотина, обычно баба, звонит и начинает грузить тебя своими проблемами… Господи, как же здесь хорошо и легко дышится!

Платон набирает полные лёгкие воздуха, отчего его мощная грудь выпячивается над не менее мощным животом, и делает рукой круговое движение. Призывая меня насладиться осенними красотами юга Италии.

– Да, очей очарованье… приятна мне твоя прощальная краса… – сказал он. – Но осень не только там, – он опять протянул руку, указывая на склоны гор, покрытые золотящимся лесом и багряным кустарником, – осень… вообще, она везде, – добавил он, этой же рукой проводя по абсолютно лысой голове. – Здесь очень красиво. Да. Но ко всей этой прелести привыкаешь легко и быстро… – Платон задумался. – Вот отвыкать, наверно, будет тяжелей. Не дай бог дожить до этого…

Мне пришлось вежливо кивнуть.

– Я никогда не работал по специальности, а ведь я окончил московский университет… – в его голосе надуманная печаль человека, довольного сделанным выбором. – Я проучился 10 лет в школе и пять – в институте. Спроси у меня сегодня… ах, лучше ничего не спрашивать!

Из школьной математики в голове осталась всякая чепуха, вроде таблицы умножения. Ну, ещё – катеты и гипотенуза. Но что это такое, я и сейчас не знаю. Квадратные корни? Не смешите меня! Мне легче извлечь утопающего из проруби, чем квадратный корень из сорока.

Из физики сохранились только штаны, которые во все стороны равны. И тело, погружённое в ванну. Тело, кажется, должно вытеснять воду. Но это понятно и без физики.

Из географии, истории, астрономии, зоологии, биологии, обществоведения – не осталось ничего. Словно этих наук вовсе не существует.

Всё, что я вынес из школьной программы, можно выучить за неделю, максимум за две. Зачем тогда эти десять лет?!

С институтом та же история. Я учился на филфаке, на русском отделении. Учился из рук вон плохо. Меня три раза выгоняли.

Но плохое знание русской грамматики никак не мешало мне продвигаться вверх по служебной лестнице, вокруг меня было полно людей, включая больших и малых начальников, которые знали этот предмет ничуть не лучше меня.

Некоторые из них вообще не владели письменной культурой. То есть в буквальном смысле слова почти не умели писать. Не вру.

Мой шеф, заведовавший в Агентстве печати Новости редакцией международной информации, давая мне характеристику в партию, потел над ней несколько дней. Видел бы ты его каракули! Причём, замечу, «рыба» характеристики у него была: ему не надо было ничего выдумывать. Ему нужно было только переписать начисто то, что я ему подсунул – всякие там родился, учился, трудился во славу Родины и партии, активно занимался общественной работой, политически грамотен и прочая лабуда.

Но даже переписка давалась ему с невероятным трудом! Оказывается, мой шеф с трудом мог написать пару предложений. И это в журналистской организации! Но при этом – сколько гонора и фанаберии!

Я отнёс характеристику секретарю парткома. Тот посмотрел на каракули и вернул назад. Оказывается, бумага была оформлена неправильно.

Слово «Партком» было написано с маленькой буквы, «шапка» же находилась не по центру страницы, а чуть правее. Партия строго следила за порядком во всём, что касалось формы.

Я поплёлся к шефу. Когда он понял, что ему придётся заново всё переписывать, он чуть не сбесился. Прошло ещё несколько дней. Из парткома меня поторапливали. Наконец характеристика была составлена по всем правилам. И вот я вновь предстал пред очами секретаря парткома. Он мельком глянул на характеристику и опять вернул. Теперь на лице его отразилось недоумение, смешанное с брезгливостью. Словно парторг голой ногой наступил на змею. Оказалось – чернила не те! Надо чёрными, а шеф накарябал синими!

– Что ещё?! – заревел шеф, когда я вошёл к нему в кабинет. – Я уже жалею, что решил дать тебе характеристику. Таким, как ты, не место в партии!

 

Мы сидели на нижней палубе, у бассейна, в котором уже довольно долго плескался знаменитый эстрадный певец, прибывший накануне, уже под вечер, и, тем не менее, умудрившийся напиться до изумления ещё до полуночи. Лицо и сейчас у него было страдающее. Четыре девушки из подтанцовки, прибывшие вместе с ним, застыли на лежаках в классических позах моделей, демонстрирующих любовное томление. Они поминутно припадали к стаканам с соломинками и метали на Платона взгляды, полные восхищения.

– Ну и рожи, – бормочет Платон. – Не успели приехать, а уже осточертели… Я недавно сменил капитана. Прежний был опытным и грамотным моряком. Он мне даже сначала понравился. Подтянутый такой, отутюженный, с голливудской сединой… Прямо картинка. Но он был несговорчив. А я не переношу, когда мне перечат! Он как-то сказал, что не намерен мне прислуживать, что, мол, его дело управлять кораблём, а не спички подносить к носу хозяина. Ну, я его и сплавил на берег. Взял другого, сговорчивого. Который не считает для себя зазорным дать мне прикурить. Хороший капитан, услужливый… Правда, я подозреваю, что он и не капитан вовсе, а кельнер…

– А он нас не утопит?

Платон хмыкнул и посмотрел на меня поверх очков.

– Думаю, он и этого не умеет.

– Надеюсь, на яхте имеется потребное количество плавсредств? – заволновался я.

– Имеется. И спасательные шлюпки, и катер, и геликоптер, и надувные плоты. И даже подлодка. На двоих. Как раз для нас с тобой. Ты удовлетворён?

– Отчасти. Кажется, у меня начинается морская болезнь. Я хочу на берег.

– Желание гостя – закон для хозяина. Сегодня ночью, под покровом темноты, тайно, мы десантируемся на берег. Обещаю незабываемые впечатления!

Опережая события, скажу, что впечатлений действительно было хоть отбавляй.

Появилась официантка, которая поставила передо мной новый стакан. Я вытянул ноги и с наслаждением сделал глоток.

– Когда я приобрёл яхту, – продолжал Платон, – то первым делом устроил приём по случаю счастливой покупки. Распорядился накрыть столы. Выписал шеф-повара из «Арагви». Публика подобралась, скажу я тебе! Так вот, моими гостями стали мои старинные приятели. Актёры, циркачи, певцы. Но не только. Два генерала МВД. Без них нельзя. Торговец китайскими мехами Зяма Магазинер, уроженец Арбата, который знаком мне ещё с тех пор, когда он приторговывал шубами из крашеных котов, выдавая их за баргузинских соболей. Ну, и прочие… Конечно, все перепились и уснули где попало… Утром следующего дня проснулся я в своей каюте. Голова трещит… точно я не «Хеннесси» трескал, а брюквенный самогон. Поплёлся в ванную.. Ну, думаю, стану под секущие освежающие струи, взбодрюсь… Залез я под душ, а там водичка еле-еле течёт. Словно больной циститом писает. Ну, понятное дело – это же морское судно, во всём нужна экономия. Но я страшно разгневался! Через неделю такую струю наладили, что меня чуть в слив не смыло!

…День клонился к вечеру. Платон наконец-то умолк.

А я думал. Вот оно моё метание по свету в поисках чего-то утраченного. Сижу и слушаю празднословия Платона, мультимиллионера, одуревшего от своих миллионов. Я не знаю, чем себя занять. Ведь всё, о чём может только мечтать человек, я совершил. Я сделал открытие, которое может прославить моё имя в веках. Можно было подводить итоги. Я подумал о смерти. Без страха. Возможно, утрата страха смерти – из-за утраты интереса к жизни? Или – следствие моего пристрастия к виски. Виски как лечебный препарат. Виски – вместо антидепрессанта.

Из-за болтовни Платона мы проскочили час обеда. Внезапно в меня вошло странное, тревожное чувство. Я ощутил знакомое с детства сосущее чувство голодной тоски. Я ощупал впавший живот и сказал:

– Ты когда-то говорил, что у тебя отменная кухня...

– Черт бы меня побрал! Вечно я обо всём забываю! – он хлопнул в ладоши, и тут же как из-под земли вырос капитан.

– Чего изволите, вашество?

– Что у нас на ужин?

– Да что пожелаете.

– Не фамильярничай.

– Простите, ваше сиятельство.

– Организуй-ка ты нам, братец, жареных белых грибочков, огурчиков малосольных, да блинков, блинков с икоркой, разных там селёдок, картошечки молодой с укропцем! Да украинского сала. Да подай чистого спирту. И добавь в него, для крепости, чтобы мороз по коже подирал, карбиду. И наливочки! Наливочки всенепременно! Наливочка мягчит, дубит и оттягивает! И, разумеется, заливного поросёночка! Того самого, о котором я тебе давеча говорил. За которым я ухаживал, как за сыном, и которого воспитал на молоке. Проверь, застыло ли желе. Если нет, болтаться повару на рее! Подсуетись, братец, прошу тебя убедительно. – Платон обратился ко мне: – Может, ты хочешь чего-нибудь добавить? Говори смело, мой капитан выполнит любое твоё желание. Не правда ли, капитан?

– Так точно, ваше сиятельство!

Я задумался. И тут я вспомнил, что недавно читал, как едали русские цари. Память у меня профессиональная, не хуже, чем у театрального актёра.

– Хочу жареного лебедя и мальвазии.

У капитана брови полезли на лоб. Он сделал шаг вперёд и попросил повторить.

– Лебедя жареного, медвяного. Мальвазии в золотом кубке, – терпеливо объяснил я и добавил: – а также тетерева под шафраном, журавля под взваром в шафране, лососину с чесноком, зайца в рассоле.

Капитан втянул голову в плечи.

Платон сделал строгое лицо и обратился к капитану:

– Одолеешь?

– Не могу знать, ваше сиятельство!

– Не одолеешь, лично вздёрну на рее! Вместе с поваром!

Через некоторое время Платон принялся опять за свою болтовню:

– В прошлом году, вертясь перед зеркалом и пристрастно оценивая состояние своего, как мне тогда казалось, неувядающего тела, я поднял руку и вдруг с ужасом увидел, что кожа около локтя обнаруживает старческую дряблость. Жена… кстати, моей последней жене нет и тридцати, так вот, жена тоже увидела. И сделала вид, сука, что не заметила. Но я-то заметил, что она заметила!

Я равнодушно пожал плечами. Дряблость мне не грозила. Пока.

– Подслушал я тут разговор, – сказал Платон. – Случайно подслушал. Трепались две молодые бабы. Одна из них – моя нынешняя жена. Сидят, курят, прихлёбывают кофе. Моя говорит: «Он на меня смотрит во время этого самого дела. Усы топорщатся, глаза выпучены! И сопит как носорог! У него это называется страстью! Умора! Я, как увидела, не могла удержаться от смеха. Он меня чуть не убил!». Я подумал – обо мне. Потом похолодел: ведь усов-то я никогда не носил!

– Опять анекдот. Ты уж прости меня, но у меня сложилось впечатление, что ты весь состоишь из анекдотов.

Платон улыбнулся.

– Не весь.

– Кстати, почему ты обходишься без охраны?

– На моём уровне она излишня. Если кому-то понадобится меня ухайдакать, никакая охрана не поможет. Подплывут под водой, поставят магнитную мину... Меня уже трижды пытались отправить на тот свет мои бывшие друзья. Кстати, ты ведь тоже без охраны.

– Мои охранники только делают вид, что меня охраняют. Да и потом, у меня нет врагов…

– Враги есть у всех.

Неслышно подошел капитан.

– Ваше сиятельство, прибыл катер с его высокопревосходительством господином Касьяновым и её сиятельством госпожой Хакамадой, – сказал он. Голос у капитана был какой-то ненатуральный.

– Покажи им их каюты, а когда отдохнут, тащи сюда, – сказал Платон и зевнул. – Будем играть в карты. В «пьяницу». На носики. Хакамада страшно любит! Она всегда выигрывает. Победительная натура! Поэтому у Касьянова всю дорогу нос сизый.

Платон жестом отпустил капитана.

– Касьянов? Какой такой Касьянов? Бывший предсовмина? – удивился я.

– Он самый. Носит его по морям-океанам, как бочку средь свирепых волн. Много претерпел он по службе…

– Зачем он тебе?

– Да так, – Платон неопределённо пожал плечами, – может, пригодится, пробоину им затыкать… или, глядишь, позабавит. С грумом или с шутом всегда веселей. Странное дело, – добавил он задумчиво, – а ведь хорошо начинал, талантливо… Что делает с человеком власть! В дурака превратился. Кто бы мог подумать! С шахматистами знается. Так опуститься!..

Но Касьянова мы так и не дождались. По словам капитана, он завалился спать и просил не будить его до третьих петухов. А Хакамада занимается каллиграфией и медитирует.

– Касьянов… неинтересный человек, – вдруг сказал Платон.

Меня потянуло на откровенность.

– Я всю жизнь знался с людьми малоизвестными, – сказал я, – среди них попадались удивительные умницы, искромётные, неординарные, оригинальные, талантливые и остроумные. Неужели, думал я, они не мечтают о славе, о триумфах, не грезят о том, чтобы их узнавали на улице в лицо… И вот что я тебе скажу. Ловидав за последнее время великое множество людей известных, влиятельных и богатых, я не встретил ни одного, кто бы мог сравняться с ними, с теми, кто не пробился, не стал известным…

– Это не совсем так. Прежде, действительно… Хотя и тогда наверху были люди очень высокого класса, с интеллектом, оригинальные... И шутники попадались. Но им приходилось всё это скрывать. Чтобы не отличаться от серой массы… А сейчас всё совсем другое. Власть, деньги дают человеку возможность проявить себя в полной мере. Раскрепощают, так сказать, его скрытый потенциал… Сейчас наверху появилось немало интеллектуалов, остроумных и оригинальных… Всё зависит от хозяина. Хозяин подбирает команду. Умный хозяин дурака возле себя держать не станет. А у нас, на счастье, сейчас умный хозяин. И, кстати, и с юмором у него полным ажур. Правда, порой от него потягивает дымком из семидесятых. Но какой он актёр! Поверь, я повидал их на своём веку предостаточно. Но наш лидер – это что-то выдающееся!.. Про выдержку не говорю, это особая статья. Он мне очень нравится.

– Я ему об этом скажу…

– Я сам ему об этом говорил. Но он не терпит лести… Это такая редкость среди людей, познавших сладость власти.

Мы помолчали.

Платон уставился в тёмно-синюю даль. Туда, где на горизонте небо сливалось с океаном.

– Собственная яхта – это хорошо. Но… меня укачивает! Я приобрёл яхту, когда об этом не догадывался. Я плохо сплю на новом месте, а если где и засыпаю сразу, крепко и без сновидений, так это у себя дома. Так вот, я велел оборудовать на яхте спальню, точь-в-точь такую, как у меня дома в Москве… такая была у меня причуда. И чего я добился? Попали мы как-то в шторм… такой шторм, какой чертям не снился. Кое-как, поддерживаемый стюардами, добираюсь до спальни. А там, царица небесная! Все кружится, вздымается, дыбится, словом, кошмар. Охая и стеная, прилёг, и тут такое началось! Велел привязать себя к кровати. Промучился пару дней, пока море не утихло. Но всё это время глаз не сомкнул.

Вернулся я домой и понял, что и там уснуть не смогу. Как вспомню, что у меня на яхте точь-в-точь такие же шкафы, зеркала, ковры, портьеры, кровать с балдахином… Словом, пришлось всё поменять к чертям собачьим. Не поверишь, велел всё выбросить и установить посреди спальни раскладную походную кровать. Как у Наполеона. И уснул как миленький! А к яхте привык. Я специально выбираю маршруты, где в это время года не штормит.

– Перечитал я тут Андрея Белого, – не умолкал Платон. – Одного из властителей дум теперь уже далёкого прошлого. Сто лет назад думающая часть общества искала истину. Не нашла. Но как искала! С каким энтузиазмом! А какие были гиганты! Какие изощрённые умы, какие выдающиеся таланты! Какие мощные фигуры! Какие самобытные личности!

– Сейчас истину не ищут, – сказал я. – Правда, и в наше время был один такой…

– Подожди, дай угадаю. Уж не Веничка ли Ерофеев?

Я кивнул.

– Да, мы заменили поиски истины поисками наслаждений и удовольствий, – напыщенно сказал Платон. – Сами того не сознавая, мы вернулись к тем временам, когда душами и телами людей владел гедонизм – изощрённое философско-этическое учение, придуманное лукавыми греками. Но те хотя бы знали, что грешат, придумав приятному образу жизни чрезвычайно милое – да к тому же философское – объяснение. Сейчас никто ни над чем не задумывается: живём и слава богу. И ещё эти американцы со своим образом жизни!

Я почти во всём был с ним согласен.

– Кстати, – сказал я, – «америкэн модус вивенди» – это не стиль, а представление о стиле, которому якобы привержены американцы. В этом много надуманного. Американцы и наши представления об американцах – сильно разнятся. Очень часто мы судим об американцах по их дурацким фильмам. А разница между голливудской Америкой и Америкой настоящей примерно такая же, как между... как между Егором Исаевым и Анной Ахматовой.

Платон меня не слышал. Он был увлечён собой. Как все законченные эгоисты.

– Я болен, – тихим голосом сказал он. – Неизлечимо. И я старик. Лёва, мне почти семьдесят! Страшно подумать! Но в душе я молод. Это самое страшное, что есть в старости: нести в себе неодолимое стремление к безумствам и знать, что твои мечты тщетны. Ах, эти мечты! Ты только посмотри вокруг! Неаполитанский залив, вид на Везувий, Сорренто, очаровательные девушки, нежный шепоток, влекущий «под сень струй», пленительные вечера! Казалось бы, что ещё человеку надо? И над всем этим необозримое, как будущая жизнь, бархатное южное небо, мерцающее мириадами бриллиантовых звёзд… ах, как всё это прекрасно! Вернее, был бы прекрасно, если бы не те, кто дышит мне в спину и у которых впереди тысячи подобных чарующих вечеров… Знал бы ты, как я им завидую и как я их ненавижу! Будь они прокляты! Впереди у них нескончаемая молодость, полная любовных приключений… Роскошные машины, белые смокинги, тридцатидолларовые сигары, сказочные путешествия, встречи с удивительными людьми, такими же искателями приключений – всё у них будет! Даже у этого придурка с противным голосом – чтоб ему утонуть в бассейне! – есть прекрасное будущее. А у меня ничего этого впереди нет! И зависть точит меня, зависть, чернее которой нет ничего на свете! Зависть к тем, для кого эти мечты – реальность, для них это сегодняшний и завтрашний день… Правда, существует такая непредсказуемая вещь, как нелепая случайность, – загадочно закончил Платон.

Разглагольствования Платона были прерваны капитаном:

– Ваше высокопревосходительство, кушать подано.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: