Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Я бросил взгляд в сторону берега. На юге Италии темнеет быстро. Высокое небо над склонами синеющих гор переливалось колдовским сапфировым цветом. Берег сверкал огнями бесчисленных отелей и ресторанов. Улицы, все в холодном и манящем сиянии, змеясь, спадали к морю. Всё кипело жизнью. Меня охватило странное предчувствие, мне показалось, что очень скоро для кого-то всё это померкнет навсегда.

– Капитан, вели подать и этим… – Платон указал на девушек и певца. – Только им – в людской. Дай им пустых щей и перловой каши. Им и так хорошо, – сухо пояснил он, заметив на лице капитана тень удивления, – у них есть будущее. У меня его нет, поэтому мы со Львом Николаевичем будем ужинать одни. Без этих несчастных, которые даже не подозревают, насколько они счастливы.

Приятно было оказаться в тишине и прохладе кают-компании после нагревшейся за день палубы.

Стол был накрыт на двоих. Серебро и хрусталь. Свечи в золотых шандалах. Белоснежная скатерть. Изысканные закуски: омары, крабы, устрицы, икра, балыки и прочее. Шампанское в серебряном ведёрке. И среди этого аристократического великолепия – обсыпанный серой солью толстенный шмат сала.

Я усмехнулся. Платон погрозил мне пальцем.

Он остановился посреди кают-компании и с чувством продекламировал:

– «Посреди стола, вытянувшись во фронт, стояли стройные бутылки. Тут были три сорта водок, киевская наливка, шатолароз, рейнвейн и даже пузатый сосуд с произведением отцов бенедиктинцев. Вокруг напитков в художественном беспорядке теснились сельди с горчичным соусом, кильки, сметана, зернистая икра, свежая сёмга и проч. Подтыкин глядел на всё это и жадно глотал слюнки... Глаза его подёрнулись маслом, лицо покривило сладострастьем...» Но жареного медвяного лебедя нет. Нет и мальвазии. Придётся повесить повара и капитана.

– Хотя это и невежливо, да и не принято расспрашивать миллионеров… – начал я, усаживаясь за стол.

– Можешь не продолжать, – перебил меня Платон. – Расспрашивать миллионера, как он стал миллионером, это всё равно что расспрашивать проститутку о её первом сексуальном контакте. Сплошное враньё. Не секрет, что практически все современные крупные состояния нажиты самым бесчестным путём. Со времён Остапа Бендера ничего не изменилось.

– Я приобрёл свое состояние иным путём… – обиделся я.

– Бывают, конечно, исключения. Ах, Лёва! Дорогой ты мой! Я всё знаю. И о твоём искусственном золоте…

– Оно не искусственное! – ещё сильней обиделся я.

– Поверь старому, опытному человеку, – сказал он, – я в этих делах разбираюсь: золота не должно быть слишком много, его должно быть ровно столько, сколько кому-то нужно. Учти, тебя могут отстранить. Чтобы не путался под ногами. Будь внимательней. Там такие акулы...

– У меня есть защитники, – сказал я не совсем уверенно. И подумал о тех, кто, возможно, станет меня защищать. Полковник? Вряд ли. Мои новые «друзья»? Ещё менее вероятно. Тогда кто?

– Теперь о том, как богатеют некоторые индивидуумы, – продолжил Платон. – В АПН я умудрился стать комсомольским вожаком. Потом были райком и горком. И при этом не верил ни в Бога, ни в чёрта, ни в комсомол, ни в светлое коммунистическое будущее. Там все были такие. Я был одним из них. Почти. Почти потому, что морды их верноподданные мне скоро опротивели. Все эти их примитивные развлечения. Грудастые комсомолки, загородные базы отдыха, бани… Ты знаешь, в каких кабинетах мы, сопливые двадцатипятилетние комсомольские вожди, сиживали? В каких лимузинах со сменными водителями раскатывали? Всё гнило, я это видел. Перед распадом кое-кто успел пристроиться к золотому корыту. И мне посчастливилось оказаться одним из первых. Никто тебе сейчас не скажет, сколько было тогда разворовано партийных денежек…

Долгое время я тайно вёл двойную жизнь. Днём я был верным ленинцем, а вечера проводил в антисоветских разговорчиках со своими настоящими друзьями. Среди которых попадались даже диссиденты. Любопытные люди! – болтал с полным ртом мой новый друг. – И один из самых забавных – это Сергей Львович Лифшиц, который в мрачные годы Безвременья боролся с режимом, причём боролся весьма своеобразно. Он свою будничную жизнь противопоставил глупости и жестокости жизни официозной. Не жалея сил и здоровья, он боролся с режимом, отстаивая своё право быть идиотом.

Расскажу тебе пару поучительных историй. Историй о дурацких развлечениях студенческих лет.

Студенты Манцевич и Цуцульковский, шаловливые сокурсники Серёги Лифшица, ночью проникли в институтский актовый зал, спустили огромную люстру на бронзовых цепях, накакали в нее и подняли снова.

Кстати, оба в дальнейшем сделали успешную научную карьеру.

Другой его студенческий приятель, Мишка Андреев, после успешного окончания первого курса, в саду «Эрмитаж», на радостях спьяну бутылкой крушил уличные фонари. Ныне – уважаемый университетский профессор и автор знаменитой монографии по... чёрт его знает по чему, но, знаю точно, что по чему-то очень умному.

И что?..

Я не утверждаю, что какать в люстры и разбивать фонари – хорошо. Я просто хочу напомнить, что говорил Набоков о том, что лежит в основе формирования личности. Наследственность, среда и нечто Х. Так вот, говорил Набоков, во всей этой триаде среда играет второстепенную роль. А вот наследственность и это загадочное Х…

Те же Манцевич и Цуцульковский наплели Серёге, что профессор Илья Иванович Панкратов, глава научной школы и автор капитального труда «Горное дело», очень любит нетривиальные ответы и простит студенту даже полное незнание, если тот сумеет остроумно вывернуться из сложной ситуации.

…Ночь перед экзаменом была посвящена изучению, вернее, тупому созерцанию, килограммового «Введения в курс «Горного дела». На большее Серёги Лифшица не хватило.

«Главное – продемонстрируй старому козлу своё остроумие, и твоё дело в шляпе!» – напутствовали приятели.

И вот экзамен. На который Серёга явился с сильнейшей головной болью и дрожанием в коленях.

Когда подошла очередь, Серёга медленно приблизился к столу экзаменатора и принялся копаться в куче билетов. Щупал билеты, закатывал глаза, шептал что-то…

«Прекратите валять дурака! – прикрикнул на него профессор. – И вообще отложите билет, он вам не понадобится. Мы сразу перейдём к сути, – зловеще улыбнувшись, сказал он. – Представьте себе, что вам дано задание заложить динамитный заряд, дабы открыть доступ к природным богатствам нашей великой и необъятной родины… Идите к доске и возьмите мел. Рисуйте же гору, голубчик, рисуйте, что вы канителитесь!»

Серёга начертал равнобедренный треугольник, долженствовавший графически изображать гору, и, прицелившись, поставил жирную точку на его вершине. «Это ещё что такое?» – удивился профессор. – «Дыра, ведущая вниз, к основанию горы». – «И как вы заберётесь на эту гору, чтобы пробить эту вашу дыру?» – не скрывая презрения, спросил профессор.

Серега усмехнулся и, памятуя наказ друзей, уверенно сказал: «Нет ничего проще. У меня есть один знакомый пожарный, так тот за бутылку водки заберётся куда угодно, хоть на Эверест! Что ему какая-то сраная гора…» В воздухе ещё висели слова о «сраной горе», а профессор уже колотил Серёгу по голове фолиантом «Горное дело». Глава научной школы наподдал ему ногой под зад и погнал по коридору в сторону деканата. Гнал и вопил во всё горло: «Я тебе покажу «пожарный», сукин сын!».

Серёга жил с женой в знаменитом доме на Набережной. Оттуда редко приходили какие-либо известия. Там всегда было тихо. Даже в далёкие тридцатые, когда люди из этого зловещего дома исчезали целыми этажами. Повторяю, из этого дома редко доходили до наших ушей какие-либо сведения. Но это дошло.

С Серёгой случилось несчастье.

Обидевшись на жену, которая во втором часу ночи встретила его не поцелуем, а пощёчиной, Серёга решил уйти из дома. Навсегда. И, перепутав спьяну окно с дверью, «вышел» на улицу, вернее, во двор, с эркерного, очень высокого, этажа.

Нелепо взмахнув руками, Серёга вылетел из окна и упал на мокрый асфальт. Упал он плашмя. Так падают лягушки, если их подбросить и убрать ладонь. Всевышний ладонь не подставил, и Серёга с высоты четырёх метров с истошным воплем рухнул наземь.

Через полчаса он был в Склифе. Рентгенолог, к своему изумлению, не обнаружил никакой патологии: кости целы, внутренние органы – тоже. Но всё остальное…

Перед докторами лежал не человек, а один сплошной синяк. И этот синяк постанывал, умоляя дать ему опохмелиться.

Дежурный врач не знал, что написать в медицинском заключении. Он долго чесал за ухом, и, наконец, из-под его пера выплыло:

«Ушиб всего тела. Нуждается в стационарном лечении».

После больницы Серёга так исхудал, что не отбрасывал тени.

Через месяц он сидел у меня кухне, с остервенением колошматил воблой по столешнице, наливался пивом и вовсю костерил советскую власть.

Теперь о его липовом диссидентстве. Сергей Львович Лифшиц был обладателям уникального паспорта. Он хранил его в «пистончике», так назывался маленький карман в брюках, под ремешком, рядом с гульфиком. Некогда «пистончик» служил местом, где приличные господа держали карманные часы. Карманных часов давно никто не носил – все перешли на наручные, – да и приличные господа перевелись, но странный обычай шить брюки с карманчиком для часов сохранялся вплоть до конца ХХ столетия. За неимением карманных часов многие держали в «пистончике» резервный кондом. У Серёги же карманчик служил местом хранения сразу двух чрезвычайно важных документов. Паспорта гражданина СССР и билета члена КПСС. Карманчик был слишком мал. И Серёга, аккуратно переломив, сложил паспорт и партбилет в восемь раз.

«Это я сделал в знак протеста», – пояснил он.

Странички в паспорте держались, что называется, на честном слове. Весь паспорт был исписан номерами телефонов. Губной помадой.

Серёга очень гордился своим еврейством.

«Под венец каждый, даже антисемит, – говорил он, – идёт под звуки вальса еврея Мендельсона, хоронят его под траурный марш еврея Малера. Чарли Чаплин, Пол Ньюман, Майкл Дуглас, Эйнштейн, Ландау, Бор, Пруст, Штраус, Маркс, Фрейд, Троцкий – евреи… И ещё тысячи и тысячи знаменитых евреев, которых знает весь мир. Опять же Христос. Апостолы. А шахматисты?.. А главный знаток русского языка еврей Розенталь? А любимцы народа Фаина Раневская, Аркадий Райкин, Андрей Миронов, Владимир Высоцкий, Михаил Жванецкий? Евреи на каждом шагу… Мир засыпан евреями, как снегом.

Когда еврей слышит родные имена знаменитых людей, он не раздувается от спеси, как стал бы это делать татарин, украинец или даже армянин, а спокойно констатирует: «Ну вот, и этот из наших».

Кстати, величайшим просчётом Гитлера было то, что он поставил не на тот номер. Он ошибся с выбором. Евреи, иди они в одной с ним упряжке, уберегли бы его от фатальных промахов.

Евреев во всём мире всего-то несколько миллионов. Но посмотрите, сколько великих имён! Процент выдающихся людей у этой вечно гонимой нации неизмеримо выше, чем у любой другой».

Серёгу отчислили с четвёртого курса. За ненужное умствование, которое очень многим напоминало заурядный вздор. Замаячила армия. В военкомате его спросили о национальности. Он заявил, что он еврейский алеут.

– А это ещё что такое?! – вытаращил глаза капитан.

– Это… это вроде итальянца. Вроде такого, понимаете ли, заполярного итальянца.

Капитану, одуревшему к концу дня от общения с призывниками, пришлось вступить в разговор.

– Знаешь, парень, не дури! Ты можешь представить себе кого-то, кто был бы вроде кого-то? Вроде француза, вроде русского, вроде немца? Можешь?

– Я – не могу. А евреи могут. Они вообще всё могут… Я еврейский алеут.

– Так и запишем, – сказал капитан, которому надоели все эти неразрешимые проблемы, – еврейский алеут, сокращённо евреут. А по профессии ты кто?

– А по профессии я клептоман.

– А это что такое? – опять удивился капитан.

– Клептоман, – пояснил Серёга, – это специалист по серебряным ложкам и позолоченным вилкам.

– Отлично, – воскликнул капитан, – пойдёшь в повара!

Мы с ним не виделись много лет. На днях включаю телевизор. Идёт передача об истории диссидентства. Сидят убеленные сединами заслуженные правозащитники. Надтреснутыми голосами вещают о своём выдающемся вкладе в дело демократии. Не знаю, где набрали столько трепачей… И тут, к своему изумлению, среди этой шатии-братии нахожу постаревшего на тридцать лет Серёгу. Вид у него до того благообразный, что в жизни не подумаешь, что это он когда-то спьяну шмякнулся об асфальт. И тут Серёга принимается балаболить о своей диссидентской деятельности. У меня глаза на лоб полезли. Оказывается, его самими близкими друзьями были не алкаши с Большой Полянки, а Солженицын, Даниэль, Синявский, Буковский, Сахаров и Ростропович, которые шагу не могли ступить без его мудрых советов. Ну, какой из Серёги, спрашивается, правозащитник? Вот колошматить воблой по столу – это пожалуйста. Кстати, Серёга теперь заседает в Президентском Совете по правам человека. Даже не представляю, что он там делает…

А вообще давать советы Серёга был мастак. Вот послушай. Когда мне было лет восемнадцать, я влюбился. Страшно страдал, сомневаясь в верности своей избранницы. В общем, рядовая история, которая может случиться с каждым. Но тогда мне казалось, что на всём белом свете только я один могу страдать от любви с такой сатанинской силой. Ночей не спал, изводил себя воображаемыми картинами, сам знаешь, какими. Вконец измучившись, решил поделиться своими бедами с Серёгой, который был опытней меня и на год старше. Я надеялся получить профессиональный совет. Я целый час, стараясь достучаться до его сердца, говорил ему о своей неземной любви. Весь этот час Серёга просидел неподвижно, с закрытыми глазами, в позе терпеливого уважительного ожидания.

Свою исповедь закончил вопросом:

– Скажи, что мне делать? – я замер, ожидая профессионального дружеского совета.

Серёга долго молчал, потом открыл глаза да как рявкнет:

– Пошёл в жопу!

Вот так: ни больше ни меньше – в жопу.

Спасибо Серёге, он сделал всё правильно. Во-первых, он вмиг излечил меня от любовной горячки. Во-вторых, отучил задавать глупые вопросы.

Я попытался вставить слово и сказал невпопад:

– Да, у каждого диссидента своя история борьбы с режимом… У меня все приятели были такие же. Но в наше время…

Он скривился и перебил меня:

– Наше время, наше время… Много пили, вот какое было наше время. Я всегда дружил с пьяницами. Такие были у меня компании. А как бездарно мы проводили время! Пили беспрерывно! Правда, иногда ходили на футбол. Реже – в театр, да и то потому, что туда затаскивали жёны, соблазняя буфетом. Пару раз ездили за город, за грибами. Один раз – на охоту, но там так перепились, что чуть не перестреляли друг друга. Один раз ездили на Север. Тоже на рыбалку. Так называемую рыбалку, потому и там только и делали что пили. Я там так напился, что танцевал польку «бабочку» с лошадью и объяснялся ей в любви…

Потом… потом вообще перестали куда-либо ездить. Только в гости. Чтобы напиться до посинения. Время проводили в пустых разговорах, в подначках и каверзах. Всё превращали в шутку. Беспрестанно валяли ваньку. Такой был стиль. Не спорю, острословов и шутников хватало. Были талантливые рассказчики и выдающиеся остряки. Но всё заканчивалось пьянкой и девками. Потом, утром, плелись на работу, а вечером те, кто был женат, возвращались как побитые собаки под семейный кров, вымаливая у жён прощение. Я один раз вернулся домой после недельного пьянства, стоял на коленях, умоляя жену простить меня. А уже на следующий день пошёл выносить мусорное ведро и опять исчез на неделю. Использовали любой предлог – только бы напиться.

Умудрялись при этом много читать, глубокомысленно рассуждать о политике, делать карьеру, кстати, некоторые стали крупными руководителями, видными учёными, журналистами. Даже писателями. Как это нам удавалось – уму непостижимо, это главная загадка нашего крепко выпивавшего поколения. Видно, Россия без пьяниц – это уже и не Россия, а что-то другое.

Да, чуть не забыл… На ту северную рыбалку я отправился с Серёгой Лифшицем и ещё тремя другими приятелями, большими любителя попьянствовать на пленэре. Представь себе Север. Енисей. В первый же день, несмотря на беспробудное пьянство, мы сумели не только не утонуть, но ещё и наловить рыбы и в огромном котле сварить уху. В дело пошло всё – и лещ, и сиг, и окунь, и судак. Попал туда, в сборную уху, и налим. Кашеварил Серёга. Мы не знали, что у аборигенов налим – сорная рыба. Они её чуют за версту. Называют налима почему-то «другом».

Вечером нас навестили дружественные местные лётчики. Они вошли в избу и закрутили сморщенными носами:

– Зачем друга-то положили?

Серёга обиделся, он был уверен, что сварил лучшую в мире уху. Все легли спать, а он всю ночь пил спирт и назло лётчикам закусывал ухой. К утру высадил пол-литра спирта и сожрал всю уху. То есть, одолел котёл ухи. Не пощадил даже рыбьих голов, оставив на дне только хребты.

– Смысл жизни – в самой жизни, – с восторгом говорил он лётчикам утром. – Это открытие я сделал сегодня ночью. Потом, когда я уже добирал уху, я сделал второе открытие. Куда более важное, чем первое. Дело в том, что первое открытие сделали задолго до меня. Это общеизвестно. Я вспомнил, что Зинаида Гиппиус, которую вы, конечно, знаете, сказала, что эту истину о смысле жизни давным-давно знали и Платон, и Достоевский, и Толстой, и Мережковский, и Осоргин. Эти имена, вам, конечно, тоже хорошо знакомы.

Лётчики слушали Серегу с большим вниманием.

– Таким образом, – продолжал он, – чем дальше, тем чаще я самостоятельно открываю истины, давно открытые другими. Что приводит меня к мысли, что я либо родился философом, либо просто плохо учился, и вместо того, чтобы брать готовые рецепты, в муках изобретал то, что давно открыто… Что вы так на меня смотрите?

– Да был у нас тут один такой изобретатель, из Питера, – заметил один из лётчиков и сплюнул. – Тоже варил уху чёрт знает из чего и болтал о всяких там Мережковских и Гиппиусах…

– И что же вы с ним сделали?.. – заподозрив неладное, спросил Серёга.

– Сварили вместе с «другом».

Я засмеялся.

– Твой рассказ… знаешь, мне вдруг захотелось ухи.

Платон взял в руки колокольчик. Раздался мелодичный звон.

Открылась дверь, и в ней возникла услужливая физиономия капитана.

– Назавтра уху, – повелел Платон.

– Из тунца?

– Я тебе покажу – из тунца! Стерляжью, с расстегаями и ростовскими раками! И вели подавать поросёнка, мой адмирал!

– Адмирал?!

– Да, братец, мы тут со Львом Николаевичем посовещались и милостиво соизволили произвести тебя в адмиралы. Насади орла на погон, обшей себя галунами с ног до головы и навесь на чресла адмиральский кортик. Так где же поросёнок?..

– Прошу великодушно простить, ваше сиятельство…

– Только не говори, что поросёнок не готов.

– Не застыл-с, Ваше высокопревосходительство! Желе ещё…

– Протобестия! Каналья! – загремел Платон. – Разжалую в юнги!

Капитан исчез.

– Ваше высокопревосходительство?! Как это понимать? Как причуду? – спросил я.

– Увы, все забыли, – усмехнулся Платон, – что я полтора года занимал пост заместителя председателя правительства. Мне присвоили разряд действительного государственного советника первого класса. Что соответствует чину действительного тайного советника в царской России. А к действительным тайным советникам обращались именно так. Тогда умели относиться с почтением к слугам отечества.

– С сиятельством – та же история?

– Нет, это уже за деньги. Один чрезвычайно сообразительный пройдоха торжественно открыл в подвале на Неглинной балаган. Назывался он так: Международный Монархический Двор, или что-то в этом роде. Короче, пройдоха принялся за деньги раздавать дворянские титулы. Он ручался, что за три деревянных лимона он кому угодно, хоть свинопасу, хоть разбойнику, раскопает в древних архивах, анналах и летописях достоверную запись о том, что его предки произошли если не от Адама и Евы, то уж точно от Вещего Олега или Святополка Окаянного, а графство получили из рук самого Ричарда Львиное Сердце.

– И ты не устоял.

– Всем хотелось потешить своё тщеславие. От Березовского до Чубайса… Э, да что говорить! У пройдохи была такая такса: лимон – дворянство. Два – баронство. Три – графство. За четыре он твёрдо гарантировал герцогство или даже курфюрство. Это он сделал Лужкова светлейшим князем.

Занимался он и организацией развлечений для бизнесменов, не знавших куда девать деньги. Пройдоха начинал вполне традиционно, занимаясь организацией вечеринок и банкетов для очень состоятельных людей. Однако вскоре искушённой публике наскучили светские рауты, они жаждали большего, хотели быть заинтригованными. Он стал устраивать развлечения всех видов – от экзотичных до непристойных. Он придумывал игры. Например, одевал клиентов, как бродяг, и вёз их на вокзал. Они должны были просить милостыню. Кто наберёт больше всего монет за утро, тот и выиграл. Жёны этих бизнесменов тоже захотели играть. Их отправили работать официантками в забегаловки. Выигрывала та, которая получала больше чаевых. Иногда они должны были играть роль стриптизёрш. Некоторые очень богатые женщины хотят играть роль проституток. Он организовывал и это. Конечно, они не идут до конца. Почему им хочется делать такие вещи? В глубине ими движет страх, что когда-нибудь они могут оказаться нищими, проститутками… многие помнят, что начинали именно с этого…

– А зачем ты вообще полез туда… наверх?

Платон думал недолго.

– Я был вроде тебя… Такой же дурак, надеюсь, ты простишь меня. Я полагал, что могу что-то изменить. Я не экономист, не финансист, не производственник… я интеллектуальный бандит. Как я тебе говорил, я окончил МГУ. Причём филфак. А филологи работать не любят, это тебе каждый скажет, а вот о работе поговорить – тут они мастера, тут они первые! А там, наверху, надо вкалывать, работать. Кроме того, нужны специальные знания. Конечно, при сильном желании и упорстве ими можно обзавестись. Кстати, наш президент обладает этими качествами. А я лентяй. Ну, не то чтобы совсем лентяй, но там надо работать от зари до зари. Я знаю, что высшие чиновники очень часто работают годами без выходных. В гробу я это видел. Надо честно признать, что там, наверху, сейчас работают крепкие профессионалы. И очень работоспособные. Там стало все очень сложно. Всякие программы, законы, решения… можно свихнуться. И я, финансово укрепившись, убрался оттуда к чёртовой матери.

Послышался странный звук. Словно мышь скреблась. Приоткрылась дверь, и в ней появилась фигура певца. Хотя кумир миллионов был загримирован под Элвиса Пресли, он стал похож на разжиревшего биндюжника с Привоза.

– Можно? – дрожащим голосом спросил он.

– Заходи. Спой нам что-нибудь, типа песни!

– Без фонограммы?! – изумился певец.

– Тогда спляши!

– Я не умею…

– А что ж ты тогда можешь?

– Я ж девиц привез…

– Где ты их откопал? Одолжил у Прохорова?

Певец не ответил.

…До поросёнка мы так и не добрались.

После обеда я отправился к себе. По дороге поочередно посетил каюты Хакамады и Касьянова. Я осторожно открыл одну дверь, затем – другую. Каюты были пусты.

Я попал в мир, в котором нельзя было верить никому – особенно тем, кто называет тебя своим другом.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: