В моём аду тишина

 

 

 

Эльза. Ее родители явно затевали против меня недоброе. Первый раз, когда произвели ее на свет, а второй – когда дали ей это имя.

 

Я курю на общей кухне, устроившись с ногами на широком подоконнике, а Эльза варит на плите какую-то диетическую дрянь. Она учится на хореографа, почти ничего не ест, у нее чистый, будто прозрачный голос, ее верхняя губа чуть больше нижней, она никогда не пользуется косметикой, и не знает, что я люблю ее.

Я смотрю, как плавно движутся ее остренькие лопатки под мягкой тканью сиреневого халата, когда она мешает что-то в кастрюле. Ее длинные волосы цвета топленого молока собраны в небрежный пучок на макушке, и я вижу, как нежно пульсирует вена на ее шее.

 

Эльза обжигает палец о горячую крышку кастрюли, шипит, тихо ругается, берет палец в рот и морщится от боли. Совершенно невыносимо смотреть на ее губы в этот момент. На то, как они влажно обхватывают тонкий пальчик с ноготком без маникюра.

 

Я отворачиваюсь и делаю вид, что любуюсь мерцающими огнями вечернего шоссе.

 

Мне кажется, она девственница. Да я почти уверен в этом, потому что не могу себе представить ее с кем-то в постели. С кем-то, кроме себя, конечно.

 

Мне очень хочется с ней заговорить, но у нас нет общих тем. Может, они и нашлись бы, не будь мне так страшно. Вдруг я сморожу чушь? Вдруг кто-нибудь рассказал ей про меня какую-нибудь мерзость? Например, как однажды мы с Костиком по пьяни избили безобидного мужика в посадке. Я уже и не помню, зачем мы это сделали, просто тогда нам казалось это забавным. Костик – мой сосед по комнате в общежитии. Он крутой барабанщик, клинический раздолбай, и он ненавидит два странных слова – «Эльза» и «Блютнер». Потому что эти слова я произношу гораздо чаще других.

 

А вдруг она предпочитает парней постарше и покрупнее? Что если ей вообще не нравятся музыканты, и она встречается с менеджерами, такими вот вайнерами с тонкой душой и толстым бумажником? Или с брутальными самцами-порноактерами? Или с занудными профессорами в немодных пиджаках и очках без оправы?

 

Да ни с кем она не встречается. Мы живем на одном этаже, и я ни разу не видел, чтобы хоть какой-нибудь парень заходил к ней в комнату.

 

Когда-то я даже переспал с ее подругой. Ира мне не особенно нравилась, то есть, в общем-то, нравилась, но не сильно. Так глупо – мне казалось, что близость с кем-то, кто много значит для Эльзы, введет меня в некий круг посвященных. Не вышло. Когда я предложил Ире встретиться снова, эта стерва сказала, что на рояле я играю гораздо лучше. Меня нисколько тогда не задели ее слова. Ладно, задели, конечно. Но я не стал делать из этого трагедии – в конце концов, кому-то моя игра на фортепиано, вероятно, тоже не нравится.

 

Эльза несколько раз была на отчетных концертах, где я играл. Я видел ее в зале с подружками. Я выкладывался по полной, надеялся, что она оценит. Ждал, что она, как другие, подойдет, скажет, что чуть не обезумела от восторга. Но она не подходила, и рассудок ее также оставался при ней.

 

Если бы она хоть раз подошла, я рассказал бы ей, что с детства вижу музыку. Каждая клавиша на рояле будто окрашена в определенный цвет, и каждой ноте, которую я слышу, тоже соответствует какой-то оттенок. Мажорные трезвучия видится мне сочетаниями светлых теплых цветов, например желтого, розового, оранжевого. Минорные трезвучия окрашены в более глубокие, но тоже теплые тона: бордовый, коричневый, терракота. Септаккорды переливаются более холодными оттенками, а хроматические гаммы – это настоящий взрыв, буйство красок. На уроках сольфеджио в музыкальной школе я был единственным, кто писал диктанты разноцветными фломастерами. Когда я рассказал об этом Сашке, он был потрясен. Он до сих пор так развлекается: рисует кружочки цветными карандашами, ставит листок передо мной, вместо нот, а я играю то, что вижу. Получается довольно забавно.

 

Я докуриваю сигарету, спрыгиваю с подоконника и направляюсь к выходу. Мне все же очень хочется поговорить с Эльзой, обменяться хотя бы парой ничего не значащих фраз. Я останавливаюсь, набираю полные легкие воздуха и…

 

Какие у тебя планы на вечер? У тебя есть парень? Ты так давно мне нравишься! Может, погуляем как-нибудь вместе?

 

– Это твой настоящий цвет волос?

 

Она оборачивается через плечо и смотрит на меня с недоумением.

 

– Что, прости?

 

Надеюсь, я хотя бы равномерно покраснел, а не покрылся идиотскими пунцовыми пятнами.

 

– Цвет волос… Они такие светлые… Ты их красишь или…

 

– Нет.

 

Я сглатываю, делаю пару глубоких вздохов, пытаюсь убедить себя, что выгляжу не таким кретином, каким сам себе кажусь.

 

– «Нет» – в смысле не настоящий цвет, или «нет» – в смысле не красишь?

 

Она улыбается. Она так улыбается, что хочется отдать ей все: двухкомнатную квартиру в Зарайске – и плевать, что придется переселить родню на вокзал; старинный отцовский Опель – и к черту, что он уже год, как не ездит; двух спаниелей и беременную кошку; всю месячную зарплату и стипендию за год. Забирай, распоряжайся, как хочешь, только улыбайся чаще. Улыбайся – мне.

 

– «Нет» в смысле не крашу. А что?

 

На подбородке у нее маленькая родинка, которой я никогда прежде не замечал.

 

– Ничего. Просто так спросил. Ну, пока.

 

– Пока, Данил.

 

– Я Денис.

 

– Ах, да. Прости, я забыла.