Мы не успели оглянуться…

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за март 2024:

 

На чтение потребуется 1 час 25 минут | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Бывают страшные ночи. Осенью они обычно с громом, молнией, дождём и ветром. Зимой эти ночи необычайно тихие, морозные и неприветливые, так что не хочется выходить на улицу. У шаманов такие ночи называются «совиными», они не спят и тихо заговаривают это время: «совий глаз чёрен, как ночь, а голос совы душен, как угли потухшей печи…» Такая совиная ночь наступает и у меня.

Я просыпаюсь, как всегда во втором часу, и вдруг вскакиваю с постели. Мне почему-то кажется, что я сейчас внезапно умру. Почему кажется? В теле нет ни одного такого ощущения, которое указывало бы на скорый конец, но душу мою гнетёт такой ужас, как будто я вдруг увидел громадное зловещее зарево.

Я быстро зажигаю свет, пью воду, потом спешу к окну. Погода на дворе морозная и великолепная. На небе спокойная, очень яркая луна и ни одного облака. Полнейшая тишина, совсем не характерная для Кутузовского проспекта. Мне кажется, что нечто невидимое глазу смотрит на меня из-за окна и прислушивается, как я буду умирать...

Жутко. Щупаю у себя пульс и, не найдя на руке, ищу его в висках, потом на шее и опять на руке, и всё это у меня холодно. Дыхание становится всё чаще и чаще, тело дрожит, все внутренности в движении, на лице и на волосах такое ощущение, как будто на них садится паутина.

Что делать? Позвать семью? Нет, не нужно. Я не понимаю, что будут делать жена и Анюта, когда войдут ко мне.

Я прячу голову под подушку, закрываю глаза и жду, жду... Спине моей холодно, она точно втягивается вовнутрь, и такое у меня чувство, как будто смерть подойдёт ко мне непременно сзади, потихоньку...

– Куик-куик! – раздаётся вдруг писк в ночной тишине, и я не знаю, где это: в моей груди или на улице?

– Куик-куик!

Мне страшно! Выпил бы ещё воды, но уже страшно открыть глаза и боюсь поднять голову. Ужас у меня безотчётный, животный, и я никак не могу понять, отчего мне страшно: оттого ли, что хочется жить, или оттого, что меня ждёт новая, ещё неизведанная боль?

Наверху за потолком, у соседей, кто-то не то стонет, не то смеётся... Прислушиваюсь. Немного погодя в гостиной раздаются шаги. Замирают у двери в мою комнату.

– Кто там? – кричу я.

Дверь отворяется, я смело открываю глаза и вижу жену. Лицо у неё бледно и глаза заплаканы.

– Ты не спишь, Гоша? – спрашивает она.

– Что тебе?

– Ради бога сходи к Анюте и посмотри на неё. С ней что-то делается... Может, позвонить в неотложку?

– Хорошо... – бормочу я, довольный тем, что я не один такой в мире. – Хорошо... Иду.

Я иду за своей женой, слушаю, что она говорит мне, и ничего не понимаю от волнения. Я задыхаюсь, и мне кажется, что за мной кто-то гонится и хочет схватить меня за спину. «Сейчас умру здесь, – думаю я. – Сейчас...» Но вот миновали гостиную и коридор с итальянским окном и входим в комнату Анюты. Она сидит на постели в одной сорочке, свесив босые ноги, и стонет.

– Ах, боже мой... ах, боже мой! – бормочет она, жмурясь от включённого света. – Не могу, не могу...

– Анюта, доченька, – говорю я. – Что с тобой?

Увидев меня, она вскрикивает и бросается мне на шею.

– Папа мой добрый... – рыдает она, – папа мой хороший... Я не знаю, что со мною... Тяжело!

Она обнимает меня, целует и лепечет ласковые слова, какие я слышал от неё, когда она была ещё ребёнком.

– Успокойся, доченька, – говорю я. – Не нужно плакать. Мне и самому бывает тяжело.

Я стараюсь укрыть её, жена даёт ей пить, и оба мы беспорядочно толчёмся около постели; своим плечом я толкаю её в плечо, и в это время мне вспоминается, как мы когда-то вместе купали наших детей.

– Да помоги же ей, помоги! – умоляет жена. – Сделай что-нибудь!

Что же я могу сделать? Ничего не могу. На душе у девочки какая-то тяжесть, но я ничего не понимаю, не знаю и могу только бормотать.

– Ничего, ничего... Это пройдёт... Спи, спи...

Когда я, немного погодя, возвращаюсь к себе в комнату, чтобы найти в своей аптечке какое-нибудь лекарство для Анюты, я уж не думаю о том, что скоро умру, но просто на душе тяжко, нудно, так что даже жаль, что я не умер внезапно. Долго я стою среди комнаты неподвижно и придумываю, что бы такое дать дочери, вдруг стоны за потолком умолкают, и я решаю, и ничего не нахожу, и всё-таки стою...

Тишина мёртвая, такая тишина, что, как говорят в народе, даже в ушах звенит. Время идёт медленно, полосы лунного света на подоконнике не меняют своего положения, точно застыли... Рассвет ещё не скоро.

Но вдруг звонок в дверь. Жена открывает и впускает Костю. Он, быстро раздевшись, проходит в мою комнату.

– Георгий Викторович! – слышу я голос Кости немного отдалённо, как будто через стекло. – Батя!

– Костя, зачем ты приехал? Что у тебя случилось?

– Простите, – говорит он. – Ничего у меня не случилось… Мне вдруг почему-то стало невыносимо тяжело... Я не выдержал и поехал к вам сюда... У вас в окнах увидел свет и... и я решил зайти... Извините... Если б вы знали, как мне было тяжело! Что вы сейчас делаете?

– Ничего... Бессонница.

– У меня какое-то предчувствие было.

Брови его поднимаются, глаза блестят, будто недавно в них были слёзы, и всё лицо озаряется, как светом, знакомым мне, но давно мною не виденным выражением доверчивости.

– А знаете что, Георгий Викторович, не прокатиться ли нам с ветерком?

Внизу в гараже стоит гоночный автомобиль «Ниссан», на котором я с Костиным отцом, ещё будучи студентом университета, разгонялся на Рублёвском шоссе до 300 километров в час. Больше мы не сумели, потому что чувствовали, что сейчас оторвёмся от полотна и полетим. Костя тоже поклонник быстрой езды, и этот автомобиль особенно любит. Иногда специально приезжает, чтобы на нём покататься.

– Поехали, Костя. Ты – за рулём. Надеюсь, не пил вечером?

– Что вы, батя, я давно не пью, лет пять уже.

Мы одеваемся и спускаемся в паркинг. Садимся, заводимся и выруливаем на Кутузовский проспект. «Ниссан» разгоняется быстро и летит по совершенно пустому проспекту. Мы сворачиваем на Рублёвку, летим дальше и дальше, и скоро пролетаем МКАД. Дальше свобода, ни одной машины на трассе. Мы продолжаем набирать скорость, уже 250. Это удовольствие сложно описать словами, оно схоже только со скоростным спуском на горных лыжах. Я смотрю на Костю, и вижу, что его отпускает, и вместо тяжести и печали к нему возвращается лёгкость и веселье. В кровь пошёл адреналин.

Вдруг иссиня-синее, безоблачное, морозное небо окрашивается в ярко-зелёный цвет, живой и объёмный, который то вдруг слегка растягивается, а то вдруг сжимается по линии всего горизонта, в каком-то незатухающем фантастическом блюзовом ритме.

– Что это? – поражённо восклицает Костя.

– Это, сын мой, северное сияние. Слава богу, дожили мы до того, чтобы увидеть это красивейшее явление в московской области.

– Да разве такое возможно, мы так далеко от полюса?

– Наш университетский геофак утверждает, что такое возможно, и мы уже не очень далеко от полюса. Видишь ли, магнитные полюса перемещаются. И сейчас северный – над Россией находится. Где точно, это наши экспедиционщики скоро найдут, и даже точку на карту нанесут, только это знание будет дано нам ненадолго, ровно до следующего скачка. Из-за таких необъяснимых скачков магнитных полюсов и возможны такие чудеса природы. И вообще, ты знаешь, мир сказочен и загадочен. Понимают это только шаманы и учёные, но живёт в мире помимо них всё бесконечное человечество.

Мы снижаем скорость и любуемся сиянием в небе ещё несколько минут, потом разворачиваемся и возвращаемся в Москву.

– Георгий Викторович, – после долгой молчаливой паузы начинает разговор Костя, – я как-то в детстве нашёл тетрадку отца, старую такую в клеточку, и там его рукой были написаны стихи и его какие-то заметки. Я так понял, что это он в армии ваши стихи записал?

– Не стихи, Костя, а песни. Помнишь дядю Мишу, он приезжал к нам несколько раз в гости, зазывал тебя позаниматься в его бойцовском клубе? Так вот он даже пел их, не помнишь такого?

– Вспоминаю теперь. Знаете, я читал их в детстве сначала себе, а потом себе и Андрею. И мы пытались играть в десантников, защищающих высоту 3200. У нас ничего не получалось. Проходило несколько дней, мы опять читали, и опять пытались играть в десантников, и у нас опять не получалось, и мы быстро завершали эту игру. Через какое-то время Андрей сказал: «Бесполезно в это играть, надо просто такими быть». И я понял его. Мы привыкли, что литературные произведения как-то принято описывать в терминах «нравится – не нравится», «гениальное – посредственное», «чувственное – тупое», а тут совсем другое. Это заходит как своё, оно может быть прекрасным или ужасным, смешным или грустным, но оно своё, не чужое, понимаете?

– Эти песни – солдатская правда нашего взвода. И там, на высоте, они стали выражением нашей общей связующей идеи, дававшей нам смысл и силу. Мы ещё не могли сформулировать её в словах, в силу молодости и неискушённости ума. Но она уже витала над нами, когда мы начинали петь.

Минуту мы молчим.

– Скажи мне, Костя, а если нужно было бы оставить только одно стихотворение из всех, что ты прочёл, которое содержало бы в себе всё остальные, какое бы ты оставил?

– Я бы оставил вот это:

 

Бывает миг в бою – молитвы не спасут,

Спасает мужество и сталь клинков булатных.

Сегодня отпустил нас Высший суд,

Забрав в присяжные не самых кровожадных.

 

Но жить, друзья, нам выпало сейчас,

Не завтра, и не даже после боя,

Когда из трёх останется нас двое,

Или когда совсем не станет нас.

 

И снова пушки дребезжат наперебой,

И в вещмешке лежит последняя граната,

И расцветает жёлтый зверобой

Разлукой в вечность уходящего солдата.

 

Но жить, друзья, нам выпало сейчас,

Не завтра, и не даже после боя –

Один останется, а было двое,

Или когда совсем не станет нас.

 

Наступит день – я завершу последний бой,

И сдав оружие, не попрошу о многом:

Мне нужен одиночества покой.

Я жажду быть забытым

Даже Богом…

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в марте 2024 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: