Сожги свою жизнь, мальчик

Бабка Марья умерла несколько лет назад, а дед Лексей до сих пор каждое воскресенье требует, чтобы его на могилу возили. За 80 лет человеку, а угомону на него нет. Собирает в сумку шкалик, инструмент садовый – и едут. Раньше его сыновья и внуки возили, можно сказать, график разработали: одну неделю старшой везёт, Владислав Алексеевич, следующую – Иван Алексеевич, после черёд Ильи, сына старшого, а последнюю неделю месяца Олег Иванов за баранку садится. Теперь график сбился, дед ополоумел, к соседям пристаёт, жить мешает. Те ворчат, но везут, жалко же старика, один теперь остался.

Кладбище далеко, у гор. Надо проехать квартал, пересечь реку, разделяющую город пополам, распугать на центральной улице голубей – и до окраины, а там уж на шоссе, которое на райцентр. Дороги плохие, бензин всё дорожает, так что деда-то поругивают.

– Ты хоть раз в месяц езди, – говорят, – а то всем кварталом на тебя ишачим. Куда ты спешишь, успеешь ещё на кладбище-то, а бабке твоей всё равно.

Дед Лексей маленький, шустрый ещё, бороду отрастил, а подстричь некому, сам режет. Трясёт своими клочьями, губы жуёт, кулачком сухим – кожа да кости – воздух рассекает:

– Давай... Давай, попрекай старика. Душа горит! Нешто вы понять можете, с бабкой поговорить надо. С вами разговаривать без толку, с бабкой увидеться хочу.

Делать нечего, сажают в машину, кто посвободней. Всё наперёд знают, что будет: приедут на кладбище, дед свой свёрток вынет, закряхтит, поковыляет, мусор приберёт. Аккуратно он бабкину могилу содержит, не отнять: цветочки у него там растут, сорняка не допускает. У других всё запущено, некоторые могилы совершенно бурьяном заросли, а у бабки Марьи чисто. Старшой деду там скамеечку вкопал, так дед уборку закончит, сядет, бутылку вынет, выпьет и давай затирать. Сидит, то на горы взглянет, то на могилу смотрит, и бурчит что-то под нос, только отдельные слова разобрать можно:

– Сыне... воевал... завод... пенсия... закрыли... урожай.

Пока всё не выпьет, не встает, иногда глаза только отирает рукавом грязноватой рубашки и дальше заводит:

– Бабка... сыне... сыне... завод...

Когда он становится совсем слезлив, можно забирать. В принципе, ждать недолго, час максимум. Усаживают его в машину, едут обратно в город. По дороге можно заехать на рынок, а то и языком почесать со знакомым, если доведётся встретить: спит старик, утихомирился.