Воробьи летят…

Доктор пропускает нас вперёд. После некоторого времени, проведённого в изоляции, мир вокруг кажется необычным и сказочным. Муравьиная нить машин, подкопчённый воздух. Первый солнечный день за всё моё пребывание в стенах больницы. Дарья, Хана и Фаина покрыли головы платками. Я – в берете. Катя – в бандане. Герман, Кудрявый и Долговязый молчаливо озираются по сторонам. Странный, странный мир вокруг! Надо спешить, надо гнаться за прибылью, надо строить дома, сажать деревья и рожать сыновей, стремиться снять деньги в банке и успеть заказать путёвки на Красное море, надо просыпаться по будильнику и бежать на работу, надо, надо, надо… А мы стоим, жалкие, ненужные, несчастные посередине дороги и наблюдаем, с какой безмятежно быстрой скоростью проходят лучшие дни жизни мимо вас, дорогие люди. Хана пытается вытащить что-то из носа, прикрывая лицо рукой. Худенькая Лора смотрит себе под ноги и я вижу, как шевелятся её ноздри – так глубоко и упоенно она дышит. Долговязый щупает молодую зелень клёна, Герман проверяет, застегнул ли перед выходом ширинку. Дарья и Фаина делятся своими переживаниями, пискляво хихикая. Катя смотрит в небо и о чём-то напряжённо думает. Птица, должно быть, наблюдает за нами сверху и радуется, что мы никуда не спешим. Мы просто живём. А я… А я смотрю на своих друзей, которые всегда со мной и всегда во мне.

Доктор отдаёт какие-то бумаги смотрителю на проходной и возвращается к нам. Спустя несколько минут, появляется Саша с доктором Кобрагиновым. Мы спускаемся в переход и выходим на другой стороне дороги. Заходим в калитку и смотрим вверх. На фоне светлого, почти белого неба желтеют кресты. Три пальца вместе, поклон, тёплый запах ладана. Каждый ищет своё… Хана, перебарывая себя в очередной раз, опускается на колени перед иконой Христа, и соединяет ладони вместе. Катя встаёт перед образом Марии почти вплотную. Будний день, в церкви никого нет, кроме нас. Доктор Кобрагинов и Саша стоят у самого входа рядом друг с другом. Герман ходит от одной иконы к другой и что-то шепчет. Каждый занят своими мыслями и каждый, в независимости от того, есть ли на его груди крест, обращается к Богу. К Богу во вне, внутри себя и к Богу абстрактному, в которого верят все.

Господи, о чём просить я могу тебя, что нужно мне? Внимание и забота? Нет. Возможности, друзья? Да нет же, всё есть, вроде. Мне нужно… понимание. Ответный взгляд, ответная близость, ответное сопереживание. Я хочу, чтобы из-за меня не страдали люди. Я хочу знать, что такое любовь к себе и что такое любовь к жизни. Прости меня за таблетки, прости меня за друга, прости меня за родителей! Прости за то, что так часто сдаюсь и плачу, что так часто останавливаюсь, когда надо бежать. Господи, я люблю тебя всем сердцем и хочу жить. Прости меня за Птицу! За то, что вовремя не почувствовала и не предупредила. Прости нас всех за Птицу!

Я подхожу к Фаине. Она тихонечко плачет, уткнувшись своим небольшим носиком в ладони: «Тепла и света хочу, Господи, тепла и света…» Хана, словно продолжает: «И чуть понимания и отзывчивости, прощения…» «Солнечных улыбок на лицах детей, больше смеха…» – говорит Лора. «Чистой искренней любви…» – продолжает Герман. «И заботы, терпения…» – говорит Дарья. Долговязый скупо молчит и моргает глазами, чтобы сдержаться и не заплакать. «Семьи надёжной и дружной!» – говорит Катя. «Уважения и терпимости…» – заканчивает Кудрявый. На минуту каждый из присутствующих растворяется в колючей тишине и… умирает, чтобы соприкоснуться с маленьким Птицей.