Cocotau

	Поделиться:

 

 

 

Купить в журнале за июнь 2022 (doc, pdf):

 

На чтение потребуется 5 часов 40 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Иногда Дед рассказывает мне о самом сокровенном. Расчувствовавшись, он подсыпает мне вусняшек, и я благодарно слушаю и ем.

– Когда же я начал помнить себя?! В то лето. В то самое лето на даче в Комарово.

– Мотя! – крикнет мать.

– Мотик! Мотюш! – позовет отец.

Я их вижу. Они меня нет. Я в двух шагах от них, в раскидистых кустах смородины у самого забора. Запах ее будоражит, бодрит и щекочет. Я терплю из последних сил, чтобы не расхохотаться, и уже воображаю, как вечером, когда отец вернется со службы, я рассмешу и его, рассказав, каким растерянным было его лицо, когда он так настойчиво звал меня, и как подпрыгивали, совершенно не слушаясь, круглые очки его в тоненькой оправе. А он всё подсаживал их повыше на нос, к самым бровям.

И как наконец гости его сказали: «Пора!», и тогда он все-таки еще раз выкрикнул:

– Мотя! Матвей!

И уже только потом нагнулся и подхватил легкий фанерный чемоданчик, который всегда буднично стоял в ближней кладовой и в котором не было ничего интересного -белье, мыло.., кроме старой опасной бритвы Solingen, издающей шуршащий шелест при ежедневных пассах по щекам отца.

– Бритва – это прежде всего лезвие, – как-то раз объяснил он мне четырехлетнему. – Сталь должна быть и прочной и достаточно мягкой. Вот это, – он любовно проводит пальцем по лезвию, – из углеродистой стали, той самой, что мы на заводе производим. Я ставлю ее все же выше нержавейки, у нее более тонкая структура, а от этого зависят и острота лезвия и его гибкость.

В этой содержание углерода составляет примерно 0,6 процента. Как раз столько, чтобы достичь твердости по Роквеллу, равной максимально 56 HRc.

– А бывает еще, еще и еще тверже? – спрашиваю я.

Я переживаю возраст мыслительной гигантомании. К тому же невольно ощущаю уже зуд триумфа в предвкушении моих россказней дружкам Фимке и Фильке о непобедимости самой твердой в мире отцовской стали.

– Более высокая не желательна, клинок должен оставаться эластичным. При бритье край очень тонко заточенного лезвия сгибается – и это нормально.

– И я хочу погладить.

– Погладь. Это вот называется щечки, а это – спинка.

Я осторожно провожу пальцем по холодному лезвию. Мне не хочется порезаться, и почему-то ужасно хочется порезаться, но только так, чтобы не было ни крови, ни боли. Но я уже знаю, что так не бывает.

– Чем углубленнее заточка и шире клинок, тем лучше он скользит по лицу.

– А почему шуршит? Я же слышу, как ты шуршишь, когда бреешься!

Отец смеется.

– При бритье лезвие слегка колеблется и производит «шуршание». Чем эластичнее и шире лезвие, тем сильнее этот звук.

Лезвие изготовляют из полосного куска в ковочном штампе. Заготовку очищают от заусенцев, вальцуют и закаляют…

Отец говорит, а я сжимаю кулаки, чтобы спрятать от его глаз пальцы с обгрызенными заусенцами – дурная привычка, подцепленная мной у Фимки.

– Лезвие обрабатывают пятнадцать раз на шлифовальных колесах разного диаметра, выбор зависит от желаемой заточки.

Он берет мой указательный палец своими указательным и безымянным и дважды прикасается им к бритве.

– По порядку затачиваются и шлифуются эрль, – это первый раз, и подушечку пальца обжигает опасный холодок, – и спинка, – и он во второй раз прикладывает розовую мякотку моего пальца к узкому и отполированному до зеркальной чистоты лезвию.

Видишь, и рукоятка и лезвие из двух половинок. Когда их смонтировали, наладили и регулировку хода.

А я уже гляжу на остальные шесть украшенные травлением лезвия, уложенные в коробку.

– Неде-е-лька! – тяну я, делая пальцами-человечками шаги от одного к другому.

Отец смеется и щекочет меня не бритой со вчерашнего дня щекой.

– Ты прав. Потому что хочешь – верь, хочешь – не верь, но они умеют сами себя лечить.

Я смотрю на него с недоверием.

– Да! – совершенно серьезно говорит он и кивает в подтверждение своих слов. – Через несколько часов или дней после бритья лезвие само собой восстанавливается.

Мне очень нравятся все его трудные слова, и я по несколько раз произношу их про себя, поскольку только так мой завтрашний рассказ «на бревнышке» приобретет неоспоримую достоверность.

– Поэтому и лучше пользоваться одной бритвой не два дня подряд, а двумя-тремя попеременно. А это набор деда, – говорит отец, – сработанный еще в прошлом, девятнадцатом веке. Недельный, ты правильно догадался.

Он гладит мои волоски на макушке. Потом дует на них, отчего за ушами у меня начинают ползать мурашки, и я вздрагиваю.

– На каждый день по бритве. Хотя с помощью силы притяжения магнита самовосстановление лезвия можно и ускорить.

Я перевожу взгляд на рукояти цвета слоновой кости (а это и есть оправы из слоновой кости), на заклепки – оси вращения бритвы, которые служат для складывания, а потом внезапно теряю к ним интерес, забираюсь к отцу на колени и, прижавшись к наждачной его щеке, шепчу ему в самое ухо:

– Пойдем купаться!

Он снова тискает меня, щекочет, подбрасывает вверх и кричит:

– А бриться кто будет?

– Уж точно не я! – в тон ему кричу я. – Никто! Или дед Пихто!

На наши крики в конце концов прибегает мама, и сразу выясняется, что купаться пойдет тот, кто осилит десять оладий с вареньем и сметаной.

– Поможешь? – опять в самое ухо шепчу я отцу.

И они с мамой заливаются на пару громким и, как мне кажется, совершенно беспричинным смехом.

А сейчас, прячась в кустах, я спокоен, потому что знаю, что в этом чемоданчике только одна бритва, значит, отец уезжает ненадолго. Вернется к вечеру, в крайнем случае – завтра. И я изо всех сил терплю, чтобы не прыснуть и не выдать себя: так отец смущен, потерян и ошеломлен моим отсутствием.

Я уже почти решаюсь выпрыгнуть из своего укрытия, как один из гостей резко распахивает заднюю дверцу черной легковой машины, и отцу не остается ничего другого, как шагнуть в ее горячее нутро.

Я замираю, так и не решившись нарушить правила своей игры.

А потом внезапно меня охватывает непонятное смятение, как будто тревога отца наконец передается и мне. Я провожаю глазами медленно, как жук, уползающую по глубокой, заросшей подорожником колее машину и выхожу из кустов.

Мама сидит у калитки, прямо на земле, и это так противоестественно, что я останавливаюсь, не доходя до нее, и неожиданно для себя самого, говорю:

– Чудеса в решете.

Глаза ее открыты, но – вот, ужас! впервые меня в них нет. Она смотрит точно сквозь меня, словно в пустое место, и я снова говорю:

– Чудеса в решете.

Я буду говорить это на разные лады целый день. И весь следующий день, пока мать наконец не опомнится и не повезет меня в город к доктору.

Я погружусь в какой-то то холодный, то горячечный бред, комнату мою заселят непрошеные беспардонные твари, норовящие ущипнуть побольнее, и я, как ветряная мельница, примусь денно и нощно лопатить крыльями вязкий воздух и отбиваться от них. А потом так же внезапно все кончится, прекратится круженье и верченье стен, чьих-то вздохов, всхлипов, длинных то мохнатых, то гладких до омерзенья зеленых и лиловых конечностей, я спущу с кровати тонкие, как спички, ноги, они подломятся, и тогда я направлюсь к двери на четвереньках, потому что только так можно было, добравшись до белой двери, со всей силы толкнуть ее, а перелистнуть старую прочитанную страницу, оставив самое страшное позади. Дети, они еще верят в это.

Передо мной вообще все любят исповедоваться. Физиономия у меня такая, должно быть, вызывающая доверие. Помните Гришку, написавшего на меня пасквиль в своем дневнике наблюдений? Нас ведь судьба потом опять свела. Он после войны на биологическом в МГУ учился. К нам, в Уголок Дурова частенько заходил. Узнал меня однажды и припал, прямо как к родному. Деликатесы стал таскать. Ну, ладно, пусть, если тебя совесть гложет, думаю. От меня не убудет. А он мне все душу изливал, что пережить за войну пришлось. А я ел и слушал.

– Я часто его вспоминаю, лето сорок первого. Вот я с оборвавшимся сердцем у черной тарелки репродуктора думаю, стоя плечо к плечу рядом с другими: зачем он так медленно говорит? Зачем? Кто так медленно удаляет зуб? Надо – раз! и всё. А он всё перечисляет, перечисляет, деревню за деревней, село за селом.

Речь Молотова я не слышал, за городом был, и война для меня на несколько часов позже началась. Пять часов мира! Радость от неведенья. Украденное счастье.

Я еще легок, а на ногах у других уже гири. Я еще возбужденный, смешливый, полно– и теплокровный, а все прямо на глазах деревенеют, как картонные, фанерные мишени, пока учебные, но только пока.

Ленинград внешне еще живет обычной деловой жизнью, а смерть уже давно в поле и то и дело отбивает, отбивает, отбивает свою затупившуюся косу.

В комнате у нас дома всё как-то враз утратило собственное предназначение и поменялось местами. Когда живешь в такой скученности, очень важно всему и всем знать свое место, и вдруг это перестало быть принципиальным, важным, наверное, потому, что исчезла бесконечность семейной жизни, а появились межевые столбы – отец уходит в следующий понедельник, брат уже ушел, сестра с подругами-медиками и днем и ночью обустраивает госпиталь. Меня мама уговаривает ехать в Новосибирск к тете, я упираюсь – война скоро закончится, тогда все вместе съездим.

Я отчаянно зол – почему, почему не я, а он, Сережка, на два года старше, и вот уже я серьезно разглядываю листок своей метрики на предмет того, как бы ловчее и незаметнее подчистить хвостик пятерки и, следовательно, прибавить себе пару лет

Неожиданно появляется мама и всё понимает с первого взгляда.

– Не смей! – и отбирает листок.

Я совершенно был уверен, и далеко не я один, что этим вкусным, испускающим дразнящие запахи блюдом под названием «победоносная война» меня и моих ровесников точно обнесут. Мало того, что в двадцать пятом, так еще под самый Новый год, значит, раньше января сорок четвертого мне на фронт не попасть. К тому времени закончится не только война, но и жизнь, так казалось мне, пятнадцатилетнему капитану школьной сборной команды по спортивной гимнастике.

Она-то, гимнастика, меня и спасла. Только я тогда не понимал этого. А дело было, дело было в цирке.

– В цирке?

– Да. Оттуда все артисты тоже рвались на фронт. Правдами и неправдами. Ну, кому-то удавалось это. А значит, нужна была замена. Тут мы и пригодились.

Это я прежде думал, что во время войны только идут бои, и всему, чем была наполнена мирная жизнь, приходит конец. Как бы не так. Это невозможно представить, но мы еще долго, все лето, смеялись, радовались чему-то и даже… пели.

Ни для кого не секрет, что по установке партии, важнейшими видами искусств у нас в стране считаются кино и цирк. Цирки еще до войны стали прокатными площадками, а вольная кочевая жизнь артистов обратилась в конвейер. Так цирковые называли новую систему, при которой они по указу сверху без конца колесили по всей стране.

Словечко появилось – циркизация страны. Теперь я знаю и цифры: шестьдесят восемь стационарных, восемнадцать передвижных и восемь цирков совхозно-колхозного типа, в деревянных, без отопления зданиях.

С началом войны Главное управление цирками эвакуировали в Томск, а цирки стали создавать свои филиалы. В скором времени были сформированы две фронтовые бригады.

Но это статистика, официальные сведения, а для истории важны любые мелочи. Многое ведь зарождалось прямо на наших глазах.

Вот, допустим, кинологов не было, так укротители тигров обучали собак-камикадзе, они истребляли танки.

– Как?

– Их приучали не бояться шума и ползти со взрывчаткой на звук мотора фашистского танка. Но немцы тоже были не дураки и быстро поняли, что к чему, глушили мотор и ждали. Собака, сбитая с толку, останавливалась, разворачивалась и ползла назад. А потом у себя в траншее взрывалась. У нас у одного дрессировщика руку оторвало.

А дядя Боря Вяткин, клоун из Второй фронтовой бригады цирка сколько раз попадал под артиллерийский обстрел!

Командир части, куда они однажды с выступлением приехали, сказал:

– Товарищи артисты, не волнуйтесь, наш блиндаж возведен на склоне холма, под носом у противника, поэтому прямое попадание артиллерийского снаряда маловероятно.

А боец, рядом сидящий, подмигнул мне и задумчиво так откорректировал:

– Вот, если только достанет минометиком, навесным огнем, это да…

– Спасибо, – поблагодарил его дядя Боря, – спасибо, дорогой друг, подбодрил.

Я сижу в своей клетке, слушаю и от нетерпения верчу головой. Мне очень хочется услышать о боях, атаках, взятых в плен гитлеровцах, захваченных штандартах, полученных орденах и о прочих героических подробностях фронтовой жизни.

Но Гришка не торопится переходить к главному и твердит все о своем.

– Дядя Боря со своей бригадой больше тысячи концертов дали. Где они только не были! У летчиков, танкистов, разведчиков на передовой, в госпиталях. И сцены-то, конечно, чаще всего никакой не было, а были грузовики, заменявшие сцену, а то и просто работали на полянках да в лесочке. Я сам сколько раз выступал вместо помоста на капоте ГАЗ-67. Каждый день давали по три-четыре концерта! « Я не клоун у ковра, – смеялся дядя Боря, – а клоун возле узенькой дорожки».

Сам-то я ведь только там до конца понял, что цирк – это даже не фабрика, это целая …страна. Ну, кого я знал до этого? Клоунов, акробатов, фокусников, дрессировщиков, наездников… А теперь различал акробатов на «подкидных досках», гимнастов-вольтижеров, вольтижеров на батуте, акробатов-эксцентриков, музыкальных эксцентриков, эквилибристов, сальто-морталистов на лошади, мастеров борцовского ковра, танц-акробатов, пластических акробатов, жонглеров на лошади, акробатов на мотоцикле.

Он останавливается, ненадолго задумывается и продолжает перечислять:

– Верхний акробат, это я, как самый легкий и молодой, летающий акробат, акробат-стоечник, прыгун, гимнаст на турнике, велофигурист и велофигурист-комик.

Мы сейчас, когда встречаемся, такие, братец ты мой, разговоры разговариваем! Я-то, конечно, стараюсь больше слушать, много ли я воевал, а они, как начнут вспоминать, кто о рейдах по фашистским тылам, кто про пехоту на передовой, кто о зенитной обороне, десантных танковых войсках, авиации, саперном деле – такие репризы, я тебе скажу, что фашистам тогда точно было не до смеха.

Зато каждый наш приезд на фронт был для бойцов праздником.

Я как-то видел сатиру Карандаша, из московского цирка, интермедию «Поход фашистов на Москву и обратно» – это вот, ей-ей, залп по врагу. И как он все это придумывал? Секрет, не иначе какой-то знал, секрет смеха. Снайпер, просто снайпер.

Как сейчас вижу: большой такой клетчатый пиджак, усмешечка на губах подкрашенных. Что ни шутка – прицельный выстрел! Говорят, до войны он просто веселил и забавлял публику, ну, уж зато на войне разделывал гитлеровцев под орех.

Обстрел начнется – не разбегаемся кто куда, заберемся в блиндаж и работаем. Двое держат медные гильзы – коптилки, один слева, другой – справа. Огонь вздрагивает, плещется, тени мечутся, а мы в этом освещении работаем, показываем весь репертуар.

И вдруг Гришка неожиданно прерывает свой рассказ и произносит:

– Ты не думай, Коко, я тогда на тебя не жаловался. Ну, если ты помнишь про испорченную тетрадь, мой дневник наблюдений. Конечно, у тебя своеобразный характер, ты самолюбив и чуточку тщеславен, но это всего лишь детские болезни, и с возрастом они проходят. Так что в Москву тебя перевели не из-за меня. Сам-то я совершенно убежден и чем дальше, тем больше, что ты сделал это случайно. Полюбопытствовал, заглянул, сунул нос, как говорится, а оказия и приключилась. Так что, надеюсь, мы с тобой по-прежнему останемся друзьями.

Как бы не так, подумал я, а вслух ничего не сказал, только двусмысленно наклонил голову набок. Дескать, понимай, как знаешь.

В Уголке Дурова я продолжил свои околонаучные наблюдения, слушал лекции и рассказы очевидцев, свежо помнящих эксперименты великого мастера-дрессировщика.

Что особенного, казалось бы, в таких словах: «Скроется ли быстро солнце за облаками, прорвется ли луч света из-за туч, пробежит ли по окну или комнате тень, распространится ли какой бы то ни было новый запах, проникнет в комнату откуда-нибудь струя теплого или холодного воздуха… – во всех этих и бесчисленных им подобных случаях придут в движение веки, глаза, уши, ноздри животного, переставятся туда или сюда, так или иначе голова, туловище и другие отдельные части животного…»?

Совершенно ничего оригинального. Это наблюдение старо как мир.

И я бы не торопился подобные этому открытия Дурова называть именно открытиями. Так, находки в силу стечения обстоятельств. Ну, положим, играл он на пианино грустные и веселые мелодии, ну, реагировали собаки его, то печалясь, то радуясь. При этом в пылу исследовательского азарта доходило до того, что Дуров проверял слух собак в присутствии профессоров, и выяснялось, что овчарка Марс обладала абсолютным слухом и различала даже четверть тона.

Стоп, внесем поправочку. А кто-нибудь проверял на предмет абсолютности мой слух? Вообще-то, за всю свою жизнь я еще ни разу на него не жаловался. Слух у нас, у попугаев, от природы очень хороший, с диапазоном частот от 120 Гц до 15кГц. Да и с чего бы подозревать нас в тугоухости – мы же великолепные подражатели. Мы можем воспроизводить не только человеческую речь, но и множество других звуков из повседневной окружающей жизни: пищание бытовой техники и гаджетов, мяуканье кошки и даже голоса других птиц. Не будь у нас хорошего слуха, это в принципе было бы невозможно.

Однако нужно очень и очень постараться, чтобы обнаружить у попугая уши. Рассмотрите-ка нас со всех сторон. Вот головка, покрытая перьями. Да, у разных видов они разные и по длине и по окрасу. От длины перьев зависит то, насколько хорошо ухо заметно невооруженным глазом. Но где же органы слуха?

Нет-нет, не хватайте своих питомцев, чтобы раздвинуть перышки на голове и отыскать ушные раковины. Их нет. Наружное ухо наше совершенно не похоже на человечье, собачье или кошачье. Наше маленькое ушко представляет из себя крошечное аккуратное отверстие.

Присмотритесь к волнистым попугаям, и вы обнаружите небольшие темные пятнышки по бокам головки. А у кореллы, например, определить, где уши, сложнее, перья у этой птицы намного длиннее. Румяные щечки его и вовсе могут сбить с толку. Уши их как раз и расположены в этих самых красных пятнышках и скрыты перьями.

Общее у всех попугаев одно – вход в слуховую трубу небольшой даже у крупных видов: от внешнего воздействия ухо защищено перьями. Хорошо видны уши у еще не оперившихся птенцов.

Еще раз подчеркну: внешнего уха у попугая нет, есть только среднее ухо и внутреннее.

Я потому столько времени уделяю этому вопросу, что всякий раз напоминание о чужих успехах болезненно бьет по моим нервам и очень-очень меня задевает. Да, я чувствую, что мне многое недодали. И я специально несколько раз слушал раздел «Анатомия птиц» в учебнике по зоологии именно с той целью, чтобы раз и навсегда снять у себя комплексы.

Разбуди меня ночью, и я без запинки вам отрапортую, что среднее ухо попугая – это полость, наполненная воздухом. В ней расположены мышцы, связки, барабанная перепонка, круглое окно и стержнеобразная косточка. И эта косточка единственная в ухе, способная двигаться и выводить колебания с барабанной перепонки. Она-то и передает их в мембранное овальное окно во внутреннем ухе. А механические колебания, вызываемые в овальном окне, создают вибрации в жидкости внутреннего уха, которые впоследствии из него передаются импульсами в мозг, где уже интерпретируются как звуки разных частот.

И внутреннее ухо имеет сложное устройство и включает в себя лабиринты, в том числе вестибулярный, который обладает рецепторами, сообщающими мозгу информацию о том, как расположена и двигается голова, и инициирующими рефлексы, связывающие мышцы зрения, шеи, туловища и конечностей. Оно, внутреннее ухо, служит рецептором для равновесия и звука.

Строение уха у нас, пернатых, намного отличается от человеческого и больше схоже с устройством органов слуха пресмыкающихся. Слышим мы гораздо лучше, чем человек, ведь именно слух помогает нам взаимодействовать с членами стаи, находить пару и выращивать птенцов.

Так уж и быть, дам вам маленькую подсказку. Хотите понять, где находятся уши у попугая, почешите ему шею. Многим птицам, например, волнистым попугаям и кореллам нравится такой вид ласки. А уже после этого бережно и аккуратно раздвиньте перья против их роста в этом месте. Наружное ушко находится в зачаточном состоянии и представляет из себя кожную складку. Ниже уровня кожи вы увидите крупную, куполообразной формы барабанную перепонку. В барабанной же полости только одна слуховая косточка – стремечко, в форме столбика, которая связана с барабанной же перепонкой хрящевым образованием. Другим же концом стремечко соприкасается с овальным окном преддверия посредством специальной пластинки. Звуковые волны заставляют барабанную перепонку колебаться, и эти колебания передаются на слуховые рецепторы, расположенные во внутреннем ухе. От рецепторов по нервам сигнал передается в головной мозг, где анализируется.

Внутреннее же ухо моё состоит из костного и перепончатого лабиринта, к которому примыкает внутренний слуховой проход. Лабиринт включает в себя преддверие конусообразной формы, три полукружных канала с ампулами и улитку.

Уши отвечают за нашу ориентацию в пространстве. В органах слуха – вестибюлярный аппарат, при нарушении функций которого птица может утратить способность сидеть на жердочке или даже летать. Впрочем, это я уже повторяюсь в полемическом задоре.

Всё, всё продумала природа. Оперение прикрывает слуховые проходы от попадания механических предметов и воды. Оно регулирует попадание звука в слуховой проход. Если перышки приподняты, звуки, которые слышит птица, усиливаются, так как они приближаются к слуховому отверстию.

Если перья плотно прижаты, то волны определенного диапазона отсеиваются, звуки отбиваются. Так происходит регулирование громкости важных звуков и отсеиваются звуки ненужные.

Ушные перья – это своего рода разреженные опахала, которые формируют сложный свод в виде полусферы. Те перья, что размещены по заднему краю отверстия и вынесены на подвижную складку кожи, более загущены и формируют звукоулавливающую стенку.

Что? Трудно? Понять, представить и запомнить трудно? И после этого кто-то будет сомневаться в том, что наш слух можно называть абсолютным?!

А весь парадокс именно в том, что – не называют! Господи ты боже мой, как же это обидно! Где овчарка Макс, а где я!..

Мы умеем воспринимать звуки в самых разных диапазонах, а уже потом имитируем тембр и интонацию услышанного. Мы можем расслышать даже очень тихие звуки, звук упавшего на другом конце джунглей листа. И такой слух дан нам недаром: мы должны выжить в мире подстерегающих нас на каждом углу опасностей.

Но мы не были бы самими собой, если бы сбрасывали со счетов такое важное предназначение слуха, как общение. Звуки, издаваемые в брачный период, в минуты, когда надо привлечь внимание сородичей при обнаружении пищи (многие из нас живут стаями)

Что значит – абсолютный слух? Человеческое ухо, например, не воспринимает звуки, имеющие слишком большую или слишком малую частоту колебаний. А у собак граница слуха гораздо шире, чем у человека. Вот Дуров и применял во время дрессировок гальтоновский свисток, издающий звуки, не улавливаемые человеческим ухом. Что до собак, то они прекрасно слышали их и точно выполняли приказы.

Жако Габриэль рассказывал мне, что Марс этот во время занятий настолько потерял свою индивидуальность и овчарочью сдержанность, что просто бегал, как собачка. Условными сигналами для него стали музыкальные звуки: возьмут ноту «до» – и он со всех ног несется к Дурову, «до диез» – послушно усаживается, «ре» – прыгает в кресло, «ре диез» – ложится, «ми» – радуется напоказ, «фа» – лает и т.д. Причем тренькали ему ноты вразброд и как попало, но он не ошибался. Это свойство ограниченных натур, по-моему, уж вытвердить, так назубок, ночью разбуди – не собьется. А где же широта творческой импровизации и полет фантазии?!

Если все было именно так, то слишком уж он с ними возился, Дуров. Смешно со стороны глядеть. Вбил себе в голову идею – выяснить: понимает собака смысл слов или для нее слово – это только сочетание звуков. Кроме того, будто бы, размышлял он, собака не только слышит звук, но и наблюдает за мимикой лица, за движением губ, «видит» их. Что если она отзывается не на звук, а на его зрительное выражение?!

Тогда он и придумал отдавать команды в микрофон «стертым» голосом, то есть лишенным всякой интонации: принеси то, принеси сё… И собаки (не один Марс) безошибочно выполняли приказ. То есть – собаки способны отличать одно слово от другого по звучанию. Что и требовалось доказать.

Да-а, вымуштровали бобиков!.. Превзошли и коня-«математика» Ганса немецкого дрессировщика фон Остена, и эльберфельдских «мыслящих» лошадей Кралля, и собаку Рольфа дрессировщика Меркеля! При том что Ганс, по слухам, даже «извлекал» квадратные корни, а Рольф «знал» азбуку и «понимал» слова. Даже некоторые ученые всерьез верили в «мыслящих» животных.

А Дуров продолжал щедро раскрывать секреты своей работы и делился наблюдениями за внешним выражением собачьих ощущений: подняла собака ухо и пролаяла отрывисто один раз – это означает вопрос. Поднятая кверху морда и протяжные звуки «ау-у-у» выражают тоску. Рычание с оскаленными зубами «рррр» – угроза. Рычание с лаем «рррам» – вызов на поединок. Виляние хвостом – радость. Если переступает с ноги на ногу, значит выражает нетерпение. Подняла голову и качает задранным хвостом – кокетничает.

Ну, тоже мне – бином Ньютона. Еще один мыслящий тростник. Ничего сверхъестественного. Надо только замечать, что именно служит для собаки сигналом к тому или иному поступку. Они ведь считывают движения ваших глаз, выражение лица, жесты. Вот на применении незаметных сигналов – условных рефлексов! – и строилась работа дрессировщика.

Вон собака Запятайка, та была, по воспоминаниям старожилов, не только «математиком», но и «географом»: на огромной карте, которую расстилали на манеже цирка, показывала моря Европы и крупные страны.

Да, в Уголке Дурова мне было что посмотреть. Не зря «практическую свою лабораторию по зоопсихологии» он переименовал в «фабрику рефлексов». Ко времени моего водворения там о Дурове слагали легенды, которые передавали из уст в уста.

Жаль, не посчастливилось мне с ним поработать. Я бы обогатил науку новыми данными в области мысленного внушения, основанного на электромагнитном эффекте. Я та еще живая радиостанция.

Но меня обласкала сама Анна Владимировна. Дочь и правопреемница. Правда, этому предшествовала такая душераздирающая, драматическая история, что обойти ее в моих воспоминаниях не представляется возможным.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в июне 2022 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: