Cocotau

	Поделиться:

 

 

 

Купить в журнале за июнь 2022 (doc, pdf):

 

На чтение потребуется 5 часов 40 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Очень я по ней скучаю, по Бабале. По музыке. С ней исчезла и прежняя ласковая, пропитанная гармоничными звуками заповедная тишина, от которой зависела душевная полнота и равновесие. Хорошо сказал. Да…

Мне теперь и фигурное катание посмотреть не с кем. Очень мы с Бабалей его уважали. Просто фанатели. С той лишь разницей, что мне нравилось, когда фигуристы катались под знакомую музыку – вечную «Калинку», «Время, вперед!», «Лунную сонату» (ну, вы меня поняли), а Бабале – наоборот. У нее была на этот счет целая теория.

– Это слишком просто, – говорила она, – скользить по готовой мелодической колее, совсем другое дело – поломать стереотипы, несмотря на сопротивление деятельных критиков из шебутных зрителей.

Непривычная музыка – это… Вот представь, что ты входишь в чужое жилище, в малогабаритную квартиру (если это короткая программа), на взгляд со стороны ты просто шагаешь с лестничной площадки в дверной проем, но, прежде чем за тобой захлопывается дверь, ты понимаешь, что уже что-то не так, что двери в комнаты расположены на разной высоте и вообще по горизонтали, потом замечаешь, что мебель в них отсутствует, хотя нет, нет-нет, вот же она – легко выдвигается, или раскладывается, или, словно шутя, собирается из убористых модулей.

И уж вовсе странным кажется поначалу, что вся квартира задумана в белом, только в белом тоне (не слишком ли это стерильно, госпитально, когда так и ждешь появления сиделки тоже вся в белом: платье, сестринский прямоугольный фартук, полумонашеский платок балдахином до плеч и умытое холодной водой с огуречным лосьон лицо?), а впрочем, нет, нет-нет, это кто-то догадливо и счастливо, опередив тебя, пошел навстречу и дал возможность утолить твой собственный визуальный голод – жми на клавишу, и чувство потерянности оставит тебя: по стенам и потолкам развернутся, разбегутся завитки и связки цветовых символов и смыслов в любой непредсказуемой последовательности. А потом с каждым новым прокатом темп и ритм незнакомой музыки раз от разу приручает, привязывает тебя к себе так, настолько, что на смену дезориентации приходит трепет, и ты легко выбираешься к свету и уже ждешь этих новых нот: то подъема, чтобы вместе с партнершей взмыть в головокружительной поддержке вверх, то под низкие тона и аккорды вытягиваешься отзывчивой стрункой для вращения в тодосе и накручиваешь спирали у самого льда. Ты забываешь про все свои недавние капризы и обиды из-за отвергнутых канонов и только в самом конце спохватываешься, приходишь в себя и снова начинаешь дышать.

А Дед изредка проходил мимо нас и отпускал комментарии, типа: «О, вот эта зело женская!», или «Какая леди!», или «А это попрыгунчик! Смотреть не на что!».

Мне-то как раз нравились «попрыгунчики». У меня с каждым их прыжком внутри роились пузырьки как от лимонадной шипучки, пузырьки счастья. Я не умел так, как Бабаля, комментировать прокаты. Она говорила: «Какое хорошее владение коньком!», «Какие пластичные руки!», «Замечательно додержанные позиции!». Она просто профессионал.

А Дед снова ворчал:

– Вот всё у вас так: девочка в красном пальто, девочка в красной пачке, девочка на шаре… А где же оно, женское катание?! Прыгают и прыгают.

– Прыжки – это красиво, – возражала Бабаля. Это приправа, перчик. Хотя в самом начале, исторически, ими пользовались, чтобы рисовать коньками на льду сложные фигуры и оценки за них не ставили.

– Как по мне, они все на один салтык. Ну, вон, смотри! Какая разница!

– Ну, полно дурачиться, – увещевала его Бабаля, – первый она прыгнула с той ноги, на которой скользила, это реберный прыжок. А второй – она перед ним как бы ударила носком, зубцом свободной ноги по льду, это прыжок зубцовый.

– Зря стараешься, всё равно не вижу никакой разницы, – не сдавался Дед.

– Не хочешь видеть, Мотя. Реберные тоже разные: одни исполняют с внутреннего ребра конька, как бы от большого пальца, другие – с внешнего, от мизинца.

– Ну, это не искусство, а сплошная акробатика.

– Конечно, главное – в чувстве меры и в нюансах. Лучшими из них становятся те, кто находит золотую середину, равновесие.

Тут в спор ввязывался частенько гостящий у нас Бразэ.

– Четыре, четыре раза обернуться вокруг собственной оси – это противоестественно.

– А я читала, – не сдавалась Бабаля, – что в теории человеческое тело может выдержать прыжок и в пять оборотов, но в действительности пока никто такие прыжки делать не пробовал.

– Ты бы жрал поменьше, – опрометчиво советовал брату Дед и тут же получал ответочку.

– Зато в армрислинг ты меня не перепукаешь.

Дед с Бабалей начинали смеяться. А потом за спиной у нее показывали друг другу безымянные пальцы.

– Вот эта коза ничего прыгнула, – иногда подлизывался к Бабале Дед. – Только чо-то она то одну руку поднимает, то сразу обе.

– Поднятые руки усложняют элемент, – поясняла Бабаля. – Если одна рука поднята, это «тано», если две, это «риппон».

– Ух.ух,ух! – не мог сдержать восхищения Бразэ. – Как распрыгалась! Три кряду!

– Это каскад, – комментировала Бабаля, – мне, правда, больше нравится когда прыгают через ойлер – одиночный прыжок.

Бразэ потянулся за салфеткой, достал ручку и принялся что-то черкать.

– Ну, вот! – минуту спустя заявил он. – Во время многооборотного прыжка спортсмен испытывает нагрузки до 10g, больше, чем переносит космонавт при спуске с орбиты.

– Господи Боже мой! – воскликнула Бабаля.

– Но! – продолжил Бразэ. – Перегрузки эти длятся доли секунды, поэтому фигуристы их практически не чувствуют.

Бабаля просветлела лицом.

– А вот приземляются спортсмены с силой, превышающей их вес в пять-восемь раз.

Но на этих словах Бразэ вышла выступать любимая Дедом «курочка», и наступила тишина.

Первым нарушил ее Бразэ:

– Вот фигачит девка! Как рыбка из воды!

– Золотая рыбка! – прошептал Дед.

Я тоже смотрел, затаив дыхание. Я ждал: в самом конце она неизменно посылала мне воздушный поцелуй. Пусть остальные говорят и думают, что хотят. Я-то знаю, что это именно мне.

Когда фигуристка с тренерами уселись в Кике (Kiss and сry), Бразэ задумчиво сказал:

– Нет, это не для меня: сальхов, ритбергер, тулуп… Как по мне, штопор, он штопор и есть – разбежался, подпрыгнул, рухнул.

– Сальхов она первым прыгнула, – тихо, чтобы не спугнуть оценки, – сказала Бабаля. – Швед Ульрих Сальхов, первый олимпийский чемпион в мужском катании, десятикратный чемпион мира.

Бразэ с Дедом присвистнули.

– А для женщин прыгать сальхов в то время считалось плохим тоном – юбка при выполнении прыжка задиралась выше колен. Тереза Вельд на олимпиаде 1920 года осилила его, но судьям он не глянулся, и ей досталась только бронза. Да и сама Вельд стеснялась своей юбки, ужасно короткой – всего на пятнадцать сантиметров ниже колена.

Оценками, как всегда, мы все остались недовольны. Очень хотелось, чтобы наша фаворитка получала только золото.

– Ну, опять цыплята табака, – поморщился Дед при выходе следующей фигуристки.

– Суповой набор студента-очника, – поддержал его Бразэ.

– Пятнадцать лет, – заступилась за девушку Бабаля.

– Ну, мы пойдем, = поднялись братья. – Счастливо вам с Коко оставаться.

– Аксель! Аксель! – радостно закричала Бабаля.

– Сделано! – явно подражая кому-то, уходя, съехидничал Дед.

– Шеврально! Вкусно! – тем же тоном подпел ему Бразэ.

Но мы с Бабалей уже не обращали на них внимания.

– Самый старый и самый сложный прыжок, – немного успокоившись, поделилась со мной она. – Аксель Паульсен, 1882 год. Он так любил конькобежный спорт, что и в фигурном катании выступал на беговых коньках. В них он и аксель в Вене сделал, а ему дали только второе место. Хотя, правды ради, ни чемпионатов мира, ни олимпийских игр тогда в помине не было. У Паульсена есть только уникальное звание: «любительский чемпион мира по фигурному катанию».

Я почистил нос о перышки и приосанился. Очень мне всё это нравилось: музыка, скачущие девушки, крики трибун, восторженные вопли комментаторов. Это такой драйв. Это так заводит. А теперь Бабали нет, она в ковидном госпитале. В одиночку я сижу перед экраном, слушаю, смотрю и не ощущаю никакой радости.

Промучившись так с полчаса, я поплелся к Деду.

Сегодня Дед, вообще, обо мне сказал, что я стал сдавать. Дело было так.

С утра позвонил по скайпу Бразэ и с ходу заметил, что давненько они с Дедом «не набирались».

Дед заулыбался. Вообще-то это Бабалино выражение, именно так она разгоняла этих выпивох, когда они «частили» и «злоупотребляли».

– Давай через часок, – предложил Дед, – мне за хлебом сгонять надо. И корму засранцу купить, что-то он у меня стал сдавать. Исхудал, точно изработался. Днем то и дело носом клюет, точно в ночную смену работает.

– Или по бабам шарится.

Дед, впрочем, тему эту не поддержал. Прибавил – до скорого! – отключился. Авоську в карман и в соседнюю «Высшую лигу».

Я старался выглядеть равнодушным, хотя на самом деле сгорал от нетерпения. Дед имел обыкновение побаловать и порадовать меня чем-нибудь новеньким.

На то и вышло. Корм кормом, а пакетик с фруктовыми вкусностями оказался как нельзя более кстати – весенний авитаминоз давал о себе знать.

По обыкновению Дед и Бразэ, каждый себе, накрыли стол перед компьютерами, я пристроился у Дедова плеча, разлили, и потекла неторопливая беседа.

Бразэ, конечно, молотил обо всем на свете, не политкорректничая и не церемонясь в выражениях.

Но постепенно разговор впал в одно русло, и мне стало легче следить за ним.

– Ты ведь не будешь спорить, – сказал Дед, что терапевтическое воздействие, которое домашние питомцы оказывают на людей, давно стало аксиомой?

Бразэ кивнул: не будет.

– Да, история с Гундой, свиньей, и фильмом о ней, номинация на Оскара, настоящий прорыв. Сюжет этот надолго стал инфоповодом.

Ну, Дед! Он словно читал мои мысли.

– Я вот покопался в сети на этот счет и – ты будешь смеяться – решил завести себе свинью.

– Ха-ха-ха! – как и было предсказано, зенитной батареей времен Великой Отечественной захохотал Бразэ.

– Это ты зря, – миролюбиво возразил Дед. – Они чрезвычайно умны, чистоплотны и привязчивы.

– Ха! Ха! Ха! – закинув голову и распахнув рот, как жерло крупнокалиберного артиллерийского орудия, снова захохотал Бразэ.

Дед только слегка поморщился.

– Экий ты пересмешник.

– Да она сожрет тебя! А соседи? Ты же ее выгуливать поведешь! Ха-ха-ха-ха!

Дед вздохнул.

– Соседи… Можно завести минипига. Правда, там случаются осечки. Недобросовестные продавцы могут подсунуть бигпига.

– Уверен, это твой случай. Твоя русская рулетка. При твоей-то удаче да минипига заводить! Тебе обязательно подложат самую настоящую свинью. Ха-ха-ха!

Дед открыл где-то на середине общую с кольцами тетрадочку и начал читать:

– Издание Daily Mail сообщило, что у американки Марсель Иглесиас (Marcela Iglesias) из Лос-Анджелеса, которая на фермерской распродаже купила питомца минипига, выросла свинья весом сто четырнадцать килограммов. При совершении сделки она выбрала самого пухлого поросенка и назвала его Чуи.

– Чуня по-нашему, – довольно кивнул Бразэ.

– Иглесиас полагала, что, когда вырастет, он будет весить не больше двадцати килограммов. Но «карликовая» свинка до трех лет не прекращала расти и толстеть.

Когда хозяйка наконец поняла, с кем имеет дело, степень ее привязанности к животному была так велика, что ничто не могло бы ее заставить отказаться от своего pet. В многочисленных интервью она рассказывала: «Я научила Чуи сидеть по команде, давать лапу…»

– Ногу?

– Читаю, как есть, – ответствовал Дед и продолжал, – «…давать лапу, отзываться на кличку и охранять дом от посторонних…»

– Едрён батон! – воскликнул Бразэ. – А выгодно, однако! Ну, что, вот так – свинья, а вот так – вышибала. Ничто не предвещает, а рыпнешься, три раза в воздухе переобуешься – сто четырнадцать килограммов живого веса. Супертяж.

И он погладил себя по мохнатой седой груди в вырезе красной майки-алкоголички.

– «Многим людям я открыла глаза на то, какие свиньи на самом деле чистоплотные».

Дед перелистнул страницу.

– Вот тут еще пишут, – принялся дочитывать он, – что Иглесиас «считает Чуи членом семьи и даже оформила на него документы как на терапевтическое животное, которое помогает ей бороться с тревожностью. Это позволило ей сохранить свинку у себя вопреки жалобам соседей и попыткам городских властей в 2014 году отобрать Чуи».

– Соседи у меня первые в списке на отстрел, когда я отменю мораторий на смертную казнь и вступлю на тропу войны, – кровожадно заметил Бразэ.

– Ну, у нее фальстарт, шальной выстрел, а вообще чуваки частенько заводят свиней вполне преднамеренно. Вот, к примеру, история Элли, которую пятидесяти четырехлетний Виверн Флэтт завел в 2018 году, – сказал Дед и снова поискал нужную страницу.

– Погоди, притормози, – попросил Бразэ и добавил себе виски, – чин-чин!

И он поднес граненый стакан к самому монитору.

– Давай, жги дальше! Я весь внимание!

Дед отпил свой Хеннеси и снова начал читать.

– «The Associated Press сообщает: в американской деревне Канаджохари свинья по кличке Элли стала лучшим другом Виверна Флэтта после того, как помогла ему пережить развод и смерть матери.

Мужчина завел свинью, когда она была совсем маленькой – не больше ботинка…»

– Хе-хе, – умильно хрюкнул подобревший от третьей порции виски Бразэ.

– «…В 2019 году Флэтт переехал из Южной Каролины в деревню и забрал свинью с собой. Кроме Элли он перевез на новое место жительства двух собак и двух кошек»

– Однако, – покачал головой размякший братец наш.

– «Флэтт купил дом недалеко от центра и планировал открыть на первом этаже ресторан.

Сотрудник деревенской администрации во время делового визита для оформления разрешения на открытие ресторана заявил Флэтту, что тот содержит Элли незаконно, и потребовал ее убрать.

– Как фамилия? – нахмурился Бразэ.

– У нее нет фамилии, она свинья, – сказал Дед. – Закусывать надо.

– Не умничай. Эмигрант?

– Кто?

– Администрация эта.

– Почему?

– По кочану. Как фамилия?

– Почем мне знать?! Тут не пишут.

– Эмигра-а-нт! – утвердительно протянул Бразэ. – Шкура совковая. Из на-а-ших.

– Да поди ты! – огрызнулся Дед. – Совок – это не национальность, а состояние души. Мало дураков на белом свете водится! Ты слушать будешь?

– Буду! – снова подливая на два пальчика, кивнул Бразэ. – Про Элли и Тотошек буду.

Дед поискал глазами потерянный абзац.

– «…и потребовал ее убрать. Но Флэтт и не подумал избавляться от свиньи. Через полгода, когда местные жители наконец заметили, что она по-прежнему живет у него, между ними вспыхнул конфликт.

– Вот скажи, – снова перебил Деда Бразэ, – чего людям не хватает?

Дед «пропустил ход» и продолжил читать.

– «В итоге разбирательств американца уведомили, что он пренебрегает мнением соседей и нарушает кодекс деревни, в соответствии с которым содержание сельскохозяйственных животных запрещено».

Я взглянул на Бразэ. Он подпер пухлые щеки кулаками и, вслушиваясь в каждое слово, как мне показалось, уже копил слезу.

– Гм! – хмыкнул на этот раз уже я и снова уставился на Деда.

Тот читал:

– «В свое оправдание Флэтт заявил, что он «никогда бы не подумал о том, чтобы отдать кого-то, кто является членом моей семьи. Элии очень умная. Она умнее моих собак. Мне кажется, что она чувствует, когда мне плохо – она приходит и прижимается ко мне».

Ух ты! – сказал я про себя, заметив, как Бразэ потянулся за салфеткой, а потом промокнул глаза и даже нос. Хорошее виски!

– «Флэтт настаивает на том, что Элли помогает ему справляться с тревожностью и преодолевать депрессию, оказывает эмоциональную поддержку и по этой причине имеет полное право жить с ним как терапевтическое животное. Правда, пока нет никаких официальных подтверждений терапевтического воздействия свинки на хозяина, хотя к делу и присовокуплена записка от местного фельдшера, в которой он зафиксировал благотворное влияние Элии на здоровье мужчины.

Флэтт не намерен сдаваться. Он готов доказывать, что сельскохозяйственные животные не еда, а настоящие питомцы. Ему оказывают поддержку защитники свиней и кое-кто из соседей».

Дед закрыл тетрадь.

Бразэ высморкался.

– Я приглашаю тебя в зоомагазин.

– Не модно, – отрезал Бразэ.

– Что, песеля заводят нынче тоже по моде? – удивился Дед.

– Ты свинью хотел! – уперся Бразэ. – Я уже привык к твоей будущей свинье.

– Сам заведи и судись с соседями. Ну, так чо, в магазин идем?

– Эва, проснулся! Приличные люди теперь и здесь и за границей животину из приюта забирают.

– А как же заводчики? Перевелись?

– В строгих рамках дозволенного за границей они рожают один раз в два года.

– Кто?

– Ну, не кобели же.

– А у нас?

– А у нас, если повезет суке, то два раза в год.

– А если не повезет?

– Пока не сдохнет.

– Ммм-да, – дед поморщился.

– А чо, тебе мало невесомой твоей старушки? – Бразэ ткнул в меня пальцем.

– Кого? – не понял сразу Дед.

– Да недоразумендель твой!

– Ну, ты его не обижай. Он у меня сдавать стал. Вот и фигурку один смотреть не захотел, переживает, скучает по Алле.

– Шалишь, брат, – покачал головой Бразэ. – Не на того напал. Здесь не так всё просто.

– Я не лягу под стилягу! – неожиданно даже для себя вдруг заорал я что было силы.

Дед, возле плеча которого я сидел, аж подпрыгнул.

– Ну, что я тебе говорил! – остался невозмутимым Бразэ. – Тут такие подвалы!

– Залей трюмы пивом и залакируй водкой! – парировал я его невозмутимость. – Хрюкай и сёрбай горячими зелеными щами! под водочку!

– Маленькая злобная радость, – услышал я в спину, когда Дед потащил меня из кухни в комнату.

– Ну, что ты, брат, – тихо уговаривал меня Дед. – Всё вернется на круги своя. Всё наладится. Сиди, отдыхай.

И я остался один.

Потом, когда Дед с Бразэ набрались по самые брови и разошлись придавить Храповицкого, я перебрался к окну поглазеть на двор.

Последняя неделя февраля, а снег уже подтаивает и корочка по краям с крупными блинными дырками.

Настроение у меня было в крайней степени меланхолическое – перспектива обзавестись собакой меня совсем не радовала. С котами проще, они тоже интроверты. А псы в каждой бочке затычка. Сначала бесятся, заначки по всей квартире закапывают, потом умудохаются, повалятся и пукают, и каждый раз удивляются – жопку нюхают и сами себе не верят.

Чтобы немного успокоиться, я прибегнул к проверенному средству, к игре в лингвистические парадоксы. Я учусь старым пословицам давать новую жизнь Это бодрит и одновременно успокаивает.

Вот что сегодня получилось. Есть еще порох в пороховницах:

Не всё то золото, что блестит, одной пробы.

Без труда вынешь рыбку только из мутного пруда.

Слово не воробей, а и синица в руках и журавль в небе.

Лежачий камень вода и беда стороной обходят.

Береженой копейкой Бог и рубль бережет.

Колобок – это первый блин, который комом.

Готовь телегу зимой, сани летом, а ложку к обеду.

Дареному коню смотрят не в бровь, а в глаз.

Так, слово за слово я успокоился да и сам задремал.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в июне 2022 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: