Cocotau

	Поделиться:

 

 

 

Купить в журнале за июнь 2022 (doc, pdf):

 

На чтение потребуется 5 часов 40 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Уйдя из Уголка Дурова на покой, я долго размышлял, что же дальше? Вот тебе далеко за сорок, и ты уже на деле понял, что физическое совершенство – удел племен младых и незнакомых. Потому я решительно стал искать, чтобы примкнуть к тому, у когог на плечах голова, а не гимнастическая пирамида. Какое-то время я ходил по рукам, потому как был привередлив: я искал не просто мозги, а Мозг, су-у-пер интеллект, которому нужен равный собеседник. Я уже намолчался за свое цирковое прошлое.

Долго ли коротко ли и поселился я в доме страстного книгочея и библиофила, педагога и артиста Эвклида Эвклидовича. За столько лет жизни у него я понял, что они все маленько малахольные, книголюбы, готовые душу прозакладать за старинный даже не фолиант, а малоформатную брошюру, если на ней имел несчастье расписаться какой-нибудь классик. Да, хоть и Пушкин. Что нам, живущим спустя двести лет, от его записки портному, или держателю ломбарда, или кому-то из лицейских друзей?!

Однажды я выслушал саморазоблачительный монолог филолога моего, обращенный к сыну, студенту и шалопаю Леонардо. Тот все никак с призванием определиться не мог. Учился на историка, а душа просила дела всей жизни. Это он потом, спустя двадцать лет, после начала перестройки начнет дербанить собранное отцом, а пока желторотым студентом, раскрыв рот, внимает каждому слову родителя.

– Слепого везения нет, не бывает. Я каждый день обхожу все главные точки. Я не брезгую книгой, даже если про нее говорят: «Списочная», то есть в стране запрещен ее оборот. Благодаря Божьему промыслу и неутолимой страсти к раритетам я нахожу их, они находят меня. Да, мы, книжники, люди особенные. Дух наш парит, и мы сами возносимся над серой обыденностью на крыльях любви к книге. Мы пропитаны ею. Недаром среди нас много одиноких. Любовь к книге заменяет нам семью, а порой и общество. Да и как не платить взаимностью тому, кто несет тебе утешение в самые нелегкие минуты жизни.

Эвклид Эвклидыч расчувствовался, поднялся и принялся прохаживаться по кабинету, по обыкновению избегая наступать старыми домашними туфлями своими на каемку персидского ковра – всё должно пережить его и перейти к наследнику в наилучшем виде.

– Мы тот редкий, не побоюсь сказать, единственный случай, – продолжал он, – когда дилетант способен дать сто очков вперед по самым разным вопросам специалистам, полнота которых, согласно определению легендарного Козьмы, одностороння и, значит, подобна флюсу.

Да, есть особая прелесть в том, чтобы вдохнуть в себя аромат новой книги, запах скипидара вкупе с потрескиванием нетронутых страниц, но ничто не заменит способности именно старой книги переносить тебя в другую эпоху, когда ты едва ли не материально ощущаешь тепло чьих-то рук или когда-то окропившие уже пожелтевшие страницы слезы сочувствия и восторга. Хотя в нашем деле любые посторонние жидкости на приобретаемых экземплярах нежелательны. Шучу.

Излюбленной моей точкой был №32, «книжная находка» на Лубянской горе. Я был завсегдатаем этого закрытого для непосвященных клуба – в кабинетике Александра Ивановича Фадеева. Он понимал нас, библиофилов, как никто. И для каждого у него была припасена особенная радость, то, что нужно. Да, он был гений. Мне он однажды предложил удивительный шеститомник «Император Александр Первый и его сподвижники… Военная галерея Зимнего дворца». Издания 1845-48 годов. Сто пятьдесят два литографированных портрета героев тысяча восемьсот двенадцатого года.

Надо ли говорить, что при словах «военная галерея Зимнего дворца» я подобрался, как хищник перед прыжком. Коко, сказал я себе, внимание! С той минуты я смотрел на нового спутника моей жизни другими глазами.

Изумлял он меня и тем, что, ничуть не стесняясь, признавался в пристрастии к таким вещам, в таких привычках, которые люди, принимаемые в приличном обществе, предпочитают скрывать.

– Когда,– говорит он однажды, – в 1955 на месте Лубянского пассажа стали строить Детский мир, любимую не только мной пивную перенесли на другую сторону площади и соорудили для нее этакий модерн хрущевской эпохи: павильон продолговатой формы со стеклянной стеной. Им было очень уютно вместе, смеялся он, пивной и памятнику первопечатнику Ивану Федорову.

Всё переменилось в пятьдесят седьмом, когда «Детский мир» наконец принял под свои, так сказать, своды маленьких покупателей и их родителей. Тут-то вдруг и обнаружился стилевой диссонанс между двумя этими заведениями. Ну, и результатом идеологической прозорливости партии стало то, что место отдыха советских трудящихся с барьерами вдоль стен, которые мы уставляли пивом, водкой и бутербродами, заняло культурное кафе-мороженое. А ведь мы там под пиво с «прицепом» и горячие сардельки иногда совершали сделки нешуточные!

Да, Александр Иванович в традициях своего отца, Ивана Михайловича, был не просто букинистом, а антикваром. Он и нуждающимся помогал, не понаслышке знаю, сам к помощи его прибегал не раз. Эх, сколько раз в его кабинете я оттаивал душой под разговоры, табачные клубы и коньячок. Так-то вот, да.

К вящей радости они спасали нас, эти разговоры про изумительной красоты настенные календари пушкинской поры, книги-маргиналии восемнадцатого-девятнадцатого веков в идеальной сохранности, в издательских облатках, с автографами Крылова, Новикова, Державина, Карамзина, Батюшкова, Лескова, амбарная книга Пушкина, в которой он вел учет доходов и расходов…

– Маргиналии, – машинально вслух произнес я.

– Ну, да, – повторил он, – маргиналии, рисунки и записи на полях книг, писем, рукописей, с толкованиями, комментариями, мнениями по поводу разных мыслей и эпизодов. Почерк то каллиграфический, то неудобочитаемый, так что с того…

У хороших букинистов страсть к книгам была наследственная, от отцов, дореволюционных собирателей, они и дружили домами. Лучшие библиофилы, как, впрочем, и представители всех других профессий, из старообрядцев. Лично я знавал двух из них – Фадеева и Старицына. Они выросли среди книжных залежей.

Я ведь весь путь к настоящему библиофильству прошел, снизу доверху. Начинал книгоношей в сто первом магазине, что в доме Грибоедова, возле американского посольства, собирал для себя усталые экземпляры или те, что с полями, сильно обрезанными. А дорос до одного из лучших в Москве товароведов.

Был приемщиком книг в буке №28 в старинном доме 33 на Тверской, тогда Горького, возле «Националя». Ну, это ты знаешь. От скудости средств я все никак не мог определиться со специализацией: книги, гравюры, автографы? Всё только приглядывался. Гравюры в школьном учебнике-хрестоматии и гравюры музейного уровня – Садовникова и Гампельна – большая разница.

Я впитывал всё, ловил каждое слово, но долго-долго только облизывался, как котенок при виде чужой сметаны. Сказали бы мне, что буду накоротке с букинистом Валентиной Гавриловной Турченковой и руководителем Мосбуккниги Николаем Петровичем Нарским, не поверил бы.

Но долго ли коротко ли и я стал товароведом, на Покровке, в буке № 54 при Алле Васильевне Харитоновой. К тому времени у меня уже кое-что было.

– А что ты первое приобрел?

– Это просто. Это я хорошо помню – малоформатный масонский двухтомник, изданный Новиковым. А отец начинал с истории криминалистики. У каждого времени свои герои. Отец рассказывал мне, как они ходили слушать знаменитых адвокатов. В суды, как в театр, пропускали по билетам, и их надо было еще достать. Для этого подключали все свои связи.

Искусство ораторов из адвокатов вызывало восторг. Им бросали цветы, а фото особо популярных из них можно было купить в киосках. Да, этот мир ушел навсегда, но мы, библиофилы, в силах донести до потомства имена дивных златоустов: Плевако, Казаринов, Гольдштейн, Корабчевский, Бобрищин-Пушкин, Базунов, Андреевский, Маргулиес…

– Ты будешь смеяться, но именно благодаря им я и стал конферансье, – наконец заговорил гость папеньки, в вызывающем, крикливом пиджаке и галстуке-бабочке, до сих пор молча попивающий коньячок и посасывающий сигару. – Ведущим литературные вечера, творческие юбилеи – чего я только не конферировал! Чаще всего мы работали в концертном зале Музея В.В. Маяковского.

Собирательство, оно дорогого стоит, всё скушает: концерты, гастроли, писательство, педагогическую и общественную деятельность. Ведь то и дело на тебя сваливаются редчайшая книга, или автограф знаменитости, или рукопись, или прочие реликвии. Как говорится, «дублет нечаянно нагрянет…»

Это невинное хобби на самом деле было спасительным мостом в прошлое как способ внутренней эмиграции. Так мы выживали под дисперсным давлением КГБ. В то же время под видом чудаковатого времяпрепровождения мы спасали из-под руин навсегда сгинувшую цивилизацию. Да…

Прошлое всегда кажется нам таким устойчивым. Но это иллюзия. Оптический обман. Однако в краткосрочной перспективе, в эпизоде «тире» между двумя датами, мнится, что там тихая, неброская мудрость, тогда как здесь яркая и крикливая пропаганда. Поначалу всегда так кажется.

– Да-да, – перехватил эстафету у инкогнито Эвклид Эвклидыч, – литература – это ведь про то, что так не бывает, но так – есть. Вы думаете: эти арабески – диковинные оранжерейные цветы, а это метастазы лжи и злобы.

– Ну, началось, – вслед за скучающим наследником принялся зевать и я. – Никак не можете вы без нее, без политики вашей. Как говорится, взгляд с обочины.

А потом не выдержал и запел только что подслушанный на сынулиной вечеринке романс:

– Шел я к вахте босыми ногами,

Как Христос, и спокоен и тих…

Тот, услышав, мгновенно побагровел, вскочил и потащил было меня из комнаты. Но его силой заставили вернуться и дать мне выступить до конца.

Ну, что вам сказать за это выступление?! Давненько мне так не аплодировали.

А из сынули этого так ничего путного и не вышло. Он был из породы тех читателей, что обращаются к книге лишь для того, чтобы не думать, а интересничает он перед отцом только затем, чтобы тот смотался на дачу, а ему разрешил собутыльников в дом привести. А девицы! Вы бы видели его девиц! Бабетты, одна к одной, и все идут на войну, ага…

– Пап, а ты веришь в то, что есть незаслуженно забытые книги?

– Им! несть! числа! – и Эвклид Эвклидыч торжественно тычет указательным пальцем воздух над своей платиновой кучерявой головой. – Но! Нет ни одной, которую бы незаслуженно помнили!

– Я тоже люблю перечитывать отец. Но, мне кажется, твоя тяга к перечитыванию сродни чему-то маниакальному. Каждый год всего Толстого, Пушкина, Достоевского, Мопассана, Диккенса, про корпус издательства Academia я уж и не говорю. Что нового ты хочешь там найти? Ведь за этот год в их романах не прибавилось новых глав!

– Во мне, во мне, сын, а не в трудах классиков находится то новое, что я в них вычитываю. За год меняюсь я, а значит, меняется моя оптика.

Я покупал книги, и это лучшее вложение. Тебе не придется тратиться. Ты, коли на то пошло, мог бы и вовсе не работать, ты «застрахован» на всю оставшуюся жизнь. Они обеспечат тебе досуг, пищу, одежду, путешествия.

Как в воду, однако, глядели, Эвклид Эвклидыч! Как в воду глядели!

– Друг одинокого, убежище бездомного – вот что такое книги, – опять встрял инкогнито. – А перечитывать – удел избранных. Каждый читает такого Флобера, какого заслуживает. Читать – это искусство, искусство читать – это искусство мыслить. Бесценные уроки классиков состоят в том, что они учат облекать наши мысли в единственно правильные, отобранные слова, в отточенные формулы. В облипочку, слово, как платье, должно быть мысли впору. Читай не торопясь. Не стоит читать быстро даже Большую советскую энциклопедию.

– Еще, – улыбнулся хитрющими своими глазами сынуля, – полезно читать между строк. Глаза не так устают.

– Язвишь? Яз-ви-и-шь! Я оценил. Понял и оценил. Штош, в общем, жизнь неплохая штука, но я предпочитаю чтение.

Эвклид Эвклидыч встал и потер ладони друг о дружку.

– Ты достаточно расположил меня к себе и теперь говори, что тебе от меня нужно.

– Ну, что ты, па-а-п!

– Давай по джентльменски, без этого вот.

– Ну, мы, в общем, поготовиться к коллоквиуму хотим. По твоим книгам по истории философской мысли в России первой трети девятнадцатого века.

Леонардо помялся.

– Вслух почитаем. Поспорим. Законспектируем.

– Похвально.

И отец не спеша прошелся вдоль края по всему периметру ковра.

– Только одна маленькая встречная просьба: девичьими лифчиками Степана Хомякова и Ивана Кириевского не закладывать, у меня для этого карточки есть. Он вальяжно повернулся и указал на стопку с краю письменного стола.

Леонардо оставил их в покое, растворившись до самого вечера в анфиладных глубинах квартиры, а «конферансье» принялся развлекать себя и Эвклидыча какими-то безумными стихами про краснозадую гориллу Кариночку Краксильникову, в красной юбочке с высунутым языком. Про коровники с амурами, про злющих пчел острее циркуля. Кто бы сомневался! Про обожженные нервы и женщин-антимужчин. Про бани, бани, двери – хлоп! Бабы прыгают в сугроб.

Это теперь у них, видать, такие стишки пошли, думал тогда я. Ничего не скажешь – прелестно! Умереть – не встать. Знал бы я, что всё тогда еще только начиналось. Что это было лишь начало конца. Да-а-а, распад традиций набирал скорость, а бросаться на рельсы перед этим локомотивом никто не торопился.

А Леонардо? А что? Леонардо вырос, стал Леонардо Эвклидычем, доцентом бесполезных наук, историей КПСС студенток мучил.

Всё мне вслух новые смешные оп-по-зи-ционные газеты читал, под бутылочку водки. Сносный был человек. Еще бы пожили, если бы не угораздило его в октябре девяносто третьего в останкинском парке прогуляться. Вышел – и не вернулся, одни треники с коленками и домашняя фуфайка с Минни Маус на стуле остались.

Через два голодных дня меня дочь его к себе забрала, да быстро пардону запросила – удар по женскому самолюбию, я так думаю. Уж очень я многомудрым для нее оказался. Вот так посмотришь – просто птица со странными привычками, а вот так – кладезь бездонный, ходячая, летучая энциклопедия.

Потому и спроворила она меня к бабке-соседке по Стрешневской даче. А та мне всё из жизни животных читала, «Юного натуралиста», Сенкевичем и Песковым из телевизора в нос тыкала. Зиму я худо-бедно вытерпел, а к лету, как по-настоящему потеплело, в окно выпорхнул и поминай, как звали. Вот тогда я свою нынешнюю семью и нашел. Сидел в яблоне, разговоры их через открытое окно слушал, а потом сам себе сказал: «Надо брать! Сейчас или никогда! Вперед, Феликс!». И, как видите, не прогадал.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в июне 2022 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: