Cocotau

	Поделиться:

 

 

 

Купить в журнале за июнь 2022 (doc, pdf):

 

На чтение потребуется 5 часов 40 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Вот как нас встретили на новом месте.

– Петух или курица? – только и спросила, не поздоровавшись в дверях, толстая бабища в штанах и халате.

– Думаю, это мальчик, – оторопело ответила Люба.

– Засранец, всё одно.

И, уже уходя, повернулась и прибавила:

– Не выпускай его из комнаты. Я за себя не отвечаю.

И приставным шагом понесла широкое каменное свое тело куда-то в конец коридора, во свояси.

Надя коротко улыбнулась и шепнула:

– Пойдем.

Пропустив нас в комнату вперед себя, она первым делом сказала:

– Он оставил ключ.

Люба вспыхнула и замотала головой:

– Ты что-то путаешь!

– У нас холодно. Можно не снимать пальто. И не разуваться.

Но Люба уже скинула и свой бурнусик и сапоги.

Я с удивлением заметил, как старательно избегает она взгляда сестры. Увидела на комоде зеркало и принялась поправлять прическу.

– Твои косы! – ахнула Надя. – Что ты наделала!

– Не будем об этом. Пусть, коли так ему больше нравится. Так что ты скажешь мне?

– Ну, раз ты настаиваешь… Я думаю: кушать хотят все. Гордость голодным не к лицу.

Взяла чайник и вышла из комнаты.

Густо покраснев, Люба шагнула к столу, потом повернулась, схватила мою клетку и несколько раз переставила ее с места на место, пока не водрузила на самом верху французской этажерки из библиотеки бывшего родового имения в Ардатовском уезде. Потом оставила меня в покое и отошла к окну. Сверху мне была видна вся высокая в два окна комната, скудно освещенная свечой в серебряном шандале, который я помнил еще по гостевому лету в Царском селе.

Вернувшись, Надя принялась расставлять чашки. Их я тоже сразу узнал: шуточки Ватто, идиллии и пасторали пастухов и пастушек.

– Вообще, место по всему выгодное. Я тоже уговариваю Якова, а он ни в какую – ноги моей не будет в этой чеке!

– А ты не знаешь, Люба, – резко оборвала она себя, – почему вдруг все стали так необыкновенно веселы?

Та обернулась.

– Не замечала.

– Ну, как же.

Надя выложила на тарелку севрского фарфора четыре ломтика плохо пропеченного ржаного хлеба.

– И это не веселье отчаянья. У них на лицах злые веселые улыбки. Возьми хоть наших слуг, Дуняшу и Трифона… Как они были разумны, простодушны, сердечны, а теперь точно белены объелись. Я, когда к тебе приходила, на расстоянии чуяла внутреннее их клокотание и радостную злобу.

И она принялась разливать слабо подкрашенный сушеной морковью кипяток.

– Садись же. А еще больше кругом идиотских лиц, с какими-то белыми глазами, тупыми ухмылками, страшных, как мертвецы.

– Сестра! – Люба положила надкусанный было хлебец. – Ну, что ты?!

Надя наконец уселась.

– Ты думаешь, она всегда такая смирная была?

– Кто?

– Семирамида эта, что Кокошу сейчас засранцем обласкала. Мейер твой давеча ей удостоверение свое новое показал, так ее как подменили. Жить стало можно. В коридор выходить. «Народ-богоносец», «народ-богоносец»… А всё в один день из берегов вышло, только силу признают. А верни сейчас старое, ужасаться на себя начнут, волосы рвать – как же они так?! Еще и уговаривать придется, как бы руки на себя не наложили.

Она снова встала.

– Кокош, вот тебе сёмушек, родной.

Наконец-то, вспомнили. Слава те…

– Загржебских выселили в сорок восемь часов, – сказала Люба и снова принялась за чай.

– У них одних книг – за неделю не вывезешь.

– Нет, изрядно уже распродали, давно, старикам на отъезд.

– Где они сейчас?

– В Сербии.

Я заскучал.

Мне-то как раз по душе была эта новая уличная сумятица, которую я часами наблюдал из окна. Её пестрая кумачовая чересполосица: в мороз отороченные инеем стяги, в ростепельных лужах алая жижица отраженных красных полотнищ. И ленты на матросских бескозырках, трепетные озорные или от дождя тяжелые, недвижные, и штаны моряцкие, клёш, о-о-т с такими раструбами.

Как ни старался я в знак солидарности ужаснуться происходящему, ничего не получалось.

– На службе всё новая аристократия: во френчах, отвратных галифе, холуйское презрение ко всем. И непрестанные совещания, заседания, митинги, манифестации, декреты, воззвания. И даже спектакль, не просто спектакль, а митинг-спектакль. Уж эти мне народные комиссары, эти ненаследные принцы!

– Сестра!

– Ну, что ты, Любаша, заладила, «сестра, сестра»?! Вечером торопишься со службы – тьма египетская. Один фонарь болтается вдали, от него только еще темнее. Никого. И вдруг как шарахнется кто-то за сугроб: то ли тоже боится, то ли высматривает. Кто с ружьем, тот и прав.

Тут в коридоре раздались крики, а потом шлепки, рыдания и топот ног.

Сестры прислушались.

– Выйти? – спросила Люба.

Надя помотала головой.

– Тут семья, помнишь? Четверо в одной комнате. Отец, мать, двое сыновей. Старший – нормальный, учится в Первой коммуне, во второй ступени. А младший совсем от рук отбился. Фунт хлеба украдет и променяет на табак. Сошло с рук, понравилось. Променял пять фунтов хлеба на одну восьмую легкого табака, одну восьмую махорки и двухтомник Станюковича. Не читать – курить.

Потом кто-то донес, что, находясь в коммуне, они пользовались продовольственными карточками. Разбирали на Совете школы. То еще судилище.

Отец то решит ехать в деревню работать, то боится потерять коммунальный паек. И в голове воспаленные идеи маниловские и одновременно сны Веры Павловны наяву, как он будет по пятьсот пудов с десятины хлеба снимать.

А у старшего еще зачатки чахотки обнаружили, прописали молоко, капли в рот и камфару. Молока по стакану, по два иногда ему вместо обеда в коммуне дают. Но кто сказал, что надо не вместе с обедом, а вместо.

– Шансы его не велики.

– А он очень совестлив и способен. Чтобы помочь матери выкарабкаться, то решит на пулеметный завод устроиться, то с отцом в деревню уехать, то в университет поступить.

А запахи! Если бы ты знала, какие у нас теперь на кухне стоят запахи! Вчера они студень из шкуры варили. Получилось, говорят, вполне съедобно, но какого мужества и терпения эта вонь всем нам стоила.

И ведь все эдак выбиваются из сил. Из любого неодушевленного норовят что-нибудь съедобное сподобить. Бьешься-бьешься, потом присел, в пять минут съел, а утром проснулся – всё сначала заводи. Голова кругом.

– А где мамина козетка? – вдруг заметила Люба и ткнула в дальний угол.

– Проели.

И Надя посмотрела ей прямо в глаза.

– И шторы. И дюжину вилок. Тут к ним захожу, а у нее, – она кивает в сторону комнаты соседей, – на столе, на салфетке разложено серебро: дюжина столовых ложек, дюжина чайных, пара ситечек, щипчики для сахара. Потом подумала и еще прибавила дюжину столовых ножей и полдюжины десертных. Восемьдесят тысяч. А корова…

– Корова?

– Корова! Стоит сто пятьдесят – двести тысяч рублей. Предлагала мне пополам купить. Говорю – ее с пулеметом стеречь надо. Не верит. Не понимает. Или: и верит, и понимает, но это от безнадежности умопомрачение такое. Она ведь прежде не работала, вела хозяйство. А теперь зачем-то вышла на копеечную службу. Веришь ли – две тысячи в месяц.

– Дядька Парамон на кирпичных сараях устроился: зарабатывает тысячу рублей и больше в день.

– А здесь – в месяц. И дети брошены. Но это от нервов.

Мне на службе дали к празднику двадцать золотников ландрину и четверть фунта хлеба. А вчера я купила шесть мер картофеля…

– А своя вся?

– Вся. Давно вся. Шесть мер: по две тысяче мера – четыре меры и две меры за аршин ситца. А Якову досталось по жребию двенадцать аршин черной материи, не спрашивай, не знаю – какой, двадцать – ситца первого сорта и пять аршинов тику. Грех говорить, но всё чаще думаю: слава богу, старики наши не дожили.

Делать за столом вскоре им больше было нечего, и они перебрались на диван. Поджали под себя ноги, укрылись старым клетчатым пледом. Помню-помню, его я тоже в своё время кляксой пометил.

Люба взяла сестру за руку.

– Шершавая?– попробовала та отнять ладонь.

Но Люба ее удержала и стала покачивать в своей пригоршне, как в лодочке. Потом положила голову Наде на плечо.

– Я ведь старше тебя только на три года. Мы же вместе институтками были. Почему я кажусь себе старухой?!

– Потому что ты, Nadine, слишком впечатлительная. И всегда такой была. Помнишь Катилину?

Надя улыбнулась уголками сухих губ.

– «… принял активное участие в проскрикционных убийствах, заслужил репутацию человека жестокого, алчного и распутного»…

– «…привлекли к суду по обвинению в святотатстве, но приговор был оправдательным».

– Что ей Катилина? Что она Катилине? А Надюша рыдает!

– Это отец Алексий, отец Алексий! Утешал тебя!

Обе тихонько рассмеялись.

– А помнишь, Люба, малиновую смокву? Пакетик малиновой смоквы?! Ты принесла в первом классе на Закон Божий и посреди урока пошла к доске угощать его!

– Ты и это не забыла?!

– Как можно?.. С каждым днем я все окончательней убеждаюсь в правоте Достоевского – нас могут спасти только добрые воспоминания детства. И ведь тогда разное бывало, а отчего-то всплывают на поверхность только простодушные, любящие лица. Горничные, кучер, даже дворник то и дело совали нам то пастилу, то конфекту, то яблоко. Потому тем ошеломительней кажутся происходящие с ними метаморфозы.

– Знаешь, Надюш, мне кажется, намедни я видела Никанора. Да чего уж там – кажется, это действительно был он.

– Никанор Игнатьич?! Институтский швейцар? Душка наш?! – воскликнула Надя.

– Нет, сестра. Ты бы его не узнала. Я сама не сразу поняла, что этот Полифем – это он и есть.

– «Полифем»? Ну, полно. Знать, это было не он. Как сейчас представляю широкую и светлую приемную, неслышную поступь, слышу его важный, с достоинством выговор.

Люба усмехнулась.

– Да, конечно. В семь лет, когда меня взяли с собой забирать тебя на выходные, я решила, что это сам глава-попечитель, и сделала перед ним книксен, а потом еще и реверанс.

– А мы с Верой дразнили тебя Miss Kniks Reverans.

Люба выпрямилась и взглянула сестре прямо в глаза.

– И все-таки это был он. В какой-то момент он тоже узнал меня и – отвернулся, и – ужас! закрыл ладонью родинку под ухом. Ты не поверишь, Nadine, в нем появилась какая-то звероватость, в глазах незаметный прежде хищный прищур, а руки без перчаток оказались мохнаты и красны, пальцы крючковаты и с агрономической подноготной. Бр-р-р… Так страшно. Когда человек становится чудовищем по безумию, это одно, а когда по разумению, по собственному выбору, это совсем другое.

– Но устыдился ведь.

– Ах, сестра. Что с того? Да и стыд ли это? Не холуйский ли страх наказания? И только. А ведь у него грудь расстегнута была и гайтан виден от креста.

– Знать, еще не пропил.

– Ведь это оборотничество, Надя, а?! Оборотничество?!

Надя плотнее закуталась в шаль.

– И родинка эта теперь у меня в глазах стоит.

– Меченый. Не повезло ему. Или повезло?

– Сдержит стыд в узде? Ох, не знаю. Не знаю…

– Помнишь, как нам читали? Словесник Арнольд Леонидович читал, сочинение Чарской «Профанация стыда», за искоренение телесных наказаний как свидетельства нравственной грубости и отсталости. А мы холодели от негодования: проповеди гуманности так и не избавили ни от ремня, ни от плетки. Мы свято верили, что всё дурное в человеке можно устранить воспитанием.

– А потом нам задавали сочинение «О влиянии семьи, школы и среды на выработку нравственной личности человека», предварительно рекомендовав проштудировать сочинения Смайльса, Спенсера и Пэйо о воспитании. А теперь мы видим полное крушение иллюзий.

Они замолчали. С улицы доносился сухой шорох хлеставших в окно снежных зарядов, потом будто бы щелчок одинокого выстрела.

– Может, мы спим? Видим один общий на всех дурной сон?!

– Давай сменим его. Хотя бы на сегодняшний вечер. Бал у Березуцких помнишь?

– Мой первый детский бал, – грустно улыбнулась Люба, – еще бы! Но ты расскажи, расскажи, – взмолилась она. – Я буду представлять всё так, будто смотрю в синема.

И она запустила мягкую и душистую руку в белокурые локоны сестры.

А я в который раз подумал, можно ли быть более не похожими друг на друга, чем эти сестры?! Высокая, точно сошедшая с греческой амфоры Надя и крохотная брюнетка, с фарфоровым личиком гейши из Киото Люба.

– Представь себе большую широкую лестницу во второй этаж, на площадке зеркало, отражающее статную высокую девушку под руку с оробевшей угловатой дебютанткой.

– Это ты нарочно поддеваешь меня, – тихим смехом отозвалась Люба, – но все равно это так чудесно, продолжай, пожалуйста!

– Увидев свое отражение, неофитка и вовсе сжалась, как майский пионовый бутон. Но, невзирая ни на что, душа ее уже неслась вверх, вверх, туда, где в озаренной тысячами свечей зале было шумно и весело, раздавались разговоры и смех, но лишь только они, то есть мы, появились в дверях, воцарилась тишина, мертвая кладбищенская тишина.

– Ох-х-х, ты и это помнишь… Я думала тогда, что причиной внезапной паузы стали именно мы, что у нас что-то не по чину, не по регламенту. Тем более, что все, гулявшие попарно и группами, воззрились на нас, так нам казалось в тот момент. А на самом деле…

– А на самом деле мы перегородили вход и на несколько секунд отсрочили начало торжественной церемонии. Эти бесконечные мгновения обратили на нас внимание княгини Елизаветы Федоровны, и с тех пор она всей душой полюбила и тебя в придачу ко мне, которая уже давно свила себе гнездышко в ее сердце.

– Как ёкало у меня в груди, ведь ни одной знакомой товарки!

– Все это, mademoiselle, читалось в ваших больших черных не по-детски серьезных глазах.

– «На ее оживленном личике играла улыбка, делавшая ее прелестной».

– Именно. И наконец первый танец. Mettez-vous par paires, Mesdames. Становитесь в пары!

– Ты не представляешь, сейчас, отсюда мне кажется волшебством даже наша обычная институтская форма – зеленые камлотовые платья и белые передники!

– Мы уже не на балу?! Будь по-твоему. Да, мы в платьях с передниками, в пелеринках и «манжах». А наши классные дамы в синем.

– «Синявки».

– Восьмичасовой звонок на молитву, и мы попарно отправляемся в дортуар. Вот девочки уже в чепчиках на голове, вот уменьшают свет в слабо мерцающих рожках, и дортуар погружается во мрак. Немного подождав, можно свеситься «в переулок» между кроватями и поболтать шепотом с подругой: кто душка, а кто аспид, кто из девочек боится привидений, а кто – русалок.

– А вот почему наш сад запомнился мне таким неприветливым?

– Он был хорош летом, а летом нас забирали домой.

– Как я завидовала старшеклассницам, вашим «собственным» шарфикам вместо наших уродских «общих» косынок на голове!

Я снова заскучал.

Всё это вздор, mesdam’очки, – думал я. Даже фамилия, записанная за отличие на красной институтской доске, тоже вздор. Ну, сотрут и всё! «Qu’avez-vous, petite? Je ne vous reconnais plus? Что с вами? Я не узнаю вас больше. А главное, потому вздор, что меня тогда еще не было. Как я могу разделить ваши воспоминания, петрушки вы эдакие! Я за триумвират, союз трех, основанный на общем прошлом, совместно пережитом. Не то чтобы история начиналась с меня, но всё же…

Да и что это за бал, смех да и только. Вот они тут Елизавету Федоровну помянули, так она мне рассказывала. Ну, не мне, но я тоже в оба уха слушал. Она знала, что говорила. У нее был не просто фрейлинский шифр, что само по себе зачетно, а двойной шифр, брошь в виде не одного инициала (монограммы) императрицы, а двух сплетенных инициалов, императрицы и ее свекрови. Золотой вензель, усыпанный бриллиантами и увенчанный императорской короной. Я дагерротип ее видел, так он на левой стороне корсажа, на банте цвета Андреевской голубой ленты. Хотя появились они еще при императрице Екатерине Великой (до этого статс-дамам жаловались осыпанные бриллиантами портреты), подлинный бум случился с 1894 по 1917 годы. Тогда и было изготовлено четыреста сорок семь двойных шифров (с вензелем вдовствующей императрицы Марии Федоровны и императрицы Александры Федоровны), в мастерской главного поставщика Кабинета Е.И.В. в 1894 – 1914 гг. Карла Гана.

Вы не поверите, стоимость вензеля в момент покупки была 500-900 рублей, а десять лет назад на аукционе Christie’s 2012 года от тридцати до ста пятидесяти тысяч долларов. Господи, как же давно я живу!

Да, что ни говори, славное было время: у женщин шифры, у мужчин камергерские ключи. Хотя, если разобраться, зачем мне ключ, одна обуза, ни слева, ни справа мне его повесить не на что. А вот побыть церемониймейстером я бы не отказался – им положен жезл, длинная трость черного дерева с шаром из слоновой кости наверху, гербовым орлом и голубым бантом.

Я всё продумал: жезл – в стойку, меня – на жезл. По мере надобности, вцепившись в шар когтями, я взмахивал бы крыльями, отрывал трость от пола и тремя ударами оповещал о начале следующего этапа церемоний.

Природа не одарила меня, как попугая ару, с рождения полным мундиром шталмейстера: темно-зеленое сукно, красный стоячий воротник, красные же обшлага, отвороты фалд и выпушки (канты) по краю мундира, когда оставалось бы разве что прибавить золотое шитьё в виде фасонной тесьмы да к балу обвить цветочной гирляндой. Я пудровый. Зато белые штаны до колен, белые чулки и башмаки у меня натуральные. Треугольную шляпу с кокардой, как говорится, замнем для ясности.

– А помнишь Дарвина?

– Да-да, космогония! Никогда никому худых баллов.

Ну, вот, опять.

– Сам за всех всё расскажет и в журнал выведет одиннадцать баллов.

Тут терпение моё лопнуло, и я заорал.

И следом раздался стук в дверь.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в июне 2022 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: