Cocotau

	Поделиться:

 

 

 

Купить в журнале за июнь 2022 (doc, pdf):

 

На чтение потребуется 5 часов 40 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

– Ну, что, китоврас? – иногда говорил он, и я ценил его тонкий юмор и проницательный ум. Как верно понял он амбивалентную мою природу, считав между зооморфных строк черты божественной мудрости и смелости.

Кто бы мог подумать, что старикашка этот, тщедушный экземпляр рода человеческого сыграет такую роль в моей жизни. Как он понял меня!

Неслучайно мое знакомство с Эрмитажем он начал с Военной галереи Зимнего дворца: «а всё плащи да шпаги, да лица нам бы полные воинственной отваги»! Мне кажется, я вижу воочию этот день – 25 декабря 1826 года. О достопочтенный Джордж Доу и триста тридцать две его картины! О двенадцать лепных лавровых венков, восхваляющих места самых судьбоносных сражений!

О черный день семнадцатого декабря тысяча восемьсот тридцать седьмого года!.. Я вижу себя стоящим в Фельдмаршальском зале у выхода в министерский коридор. Я первым учуял подозрительный запах гари, вызвал пожарных и заставил их залить водой все щели. Но стена не выдерживает напора огня, рушится, и языки пламени принимаются вылизывать деревянные балки.

Здание охвачено полностью. Я командую эвакуацией экспонатов. Вынесли всё, но убранство и отделка залов погибли безвозвратно. Я посыпаю пеплом мой мундир пудрового окраса. Это так трогательно, что императрица рыдает, заламывая руки, и даже император Николай Первый глотает свою великодержавную скупую мужскую слезу.

В выбитых окнах еще беснуется огонь, низвергая мраморные колонны, расплавляя хрусталь и бронзу многочисленных люстр, обращая в бессмысленную копоть драгоценную позолоту.

Да, горе мое было безмерным, но я стал первым, кто опомнился и очнулся к созиданию. Архитектора Василия Стасова я назначил руководить реставрацией, с тем чтобы он без изменений воссоздал барочное убранство Парадной лестницы и Большой и Малой церквей.

– Я требую во что бы то ни стало сохранить облик Фельдмаршальского и мемориального Петровского залов, воссоздать убранство Военной галереи!

Два года, два года я тратил нещадно все свои душевные и физические силы, надзирая за реставрацией, и это того стоило.

– Коко, ты слишком впечатлителен, малыш! Эти исторические экскурсы чересчур истощают твои нервические силы.

Он замолкал и принимался приглаживать мои перышки, привыкшие к надушенным, розовым, атласным женским прикосновениям, своим в заусенцах, трещинах от грубого мыла пальцем.

– Нет! Хочу! Давай! – возился и ёрзал я, желая дослушать рассказ до конца, ведь мне в моем воображении так лестно было видеть себя причащенным великому воинскому братству мужей тысяча восемьсот двенадцатого года.

И что же, после этого вы хотите, чтобы я был снисходителен к выходке невесть кем возомнившего себя прошлогоднего посетителя Эрмитажа?! Вывесить свой портрет в галерее!

Путешественник он… Железом, каленым железом клеймить таких путешественников. Чтоб неповадно было. На что замахнулся! Покусился на что! Одно глумление в крови, инстаграмщик! Помешались на селфи! Дыба по нему плачет! Дыба, дыба!

Выслушал я тогда в новостях на Дожде, что однажды он вышел из дома. С одним рюкзаком и без денег, чтобы отправиться в кругосветку. А вернулся только через пятьсот тридцать семь дней. По пути осчастливил своей ночевкой Великую китайскую стену, сплавился на двери от курятника по реке до Лаоса, влюбился в латиноамериканку, застряв в Таиланде, подрабатывал фотографией на самолет до Штатов. И что? За этот конкистадорский набор я должен лицезреть полнокровное мурло этого беспредельщика в Галерее тех, чьи широкие шинели напоминали паруса?

Да, я за романтику и за подвиг. Но за устоявшуюся, многажды отфильтрованную романтику, за подвиг в рамках патриотической парадигмы. Включите самоцензуру, господа. Умерьте вашу экспансию. Перейдите на жизнь шепотом. Дождитесь, чтобы вас заметили. Коли настанет черед. Скромность, вот что удержит нас всех на плаву. Призванных – призовут. Признают. Случится случай. Выпадет надоба. А до тех пор – почитай власть и авторитет. Пся крев.

Так вот – в дверь постучали. Хотя тогда, в первый раз, он, Хранитель, даже не постучался, а скорее поскребся в дверь.

Он был в солдатских обмотках, совершенно, форменным образом в солдатских военных обмотках. Нет, конечно, была на нем и крестьянская косоворотка, и какая-то ливрея с отпоротыми галунами, но отчего-то в глазах у меня до сих пор стоят прежде всего именно эти теплые суконные онучи когда-то должно быть белого, а теперь серого заношенного цвета и обрезанные едва выше лодыжек серые же валяные сапоги. Нищета. Это она.

– Я должна познакомить вас, – сказала Надя. – Моя сестра, Люба, невеста Мейера Борисовича. А это хранитель бесценных эрмитажных древностей Петр Павлович…

– Вермеер, подлинный Вермеер! – всплеснув крохотными ручками, опередил тот ее и взмолился, – не двигайтесь, Наденька! Ради Бога, не двигайтесь!

Люба и Надя остолбенели.

– Семнадцатый век! Малые голландцы! Тридцать лет назад месяцами безвылазно я подвизался в музеях Амстердама и его окрестностей. Бурная молодость умопомешанного на «тихой природе» русского аристократа.

– Впрочем, Останкин, – отрекомендовался он и присовокупил, – из тех самых.

Он замолчал, а потом снова всплеснул ручками:

– Да что же это я?! – и полез в оттопыренный карман.

Из него он извлек кирпичик черного хлеба и картонный цыбик чаю. И еще в газетке горсть крупной-крупной сахарной крошки, пожалуй, что и на полфунта.

Сестры ахнули.

Через пять минут все снова сидели за столом, но настроение теперь явно было мажорное. В стаканах испускал пар самый настоящий, как ему и положено быть, кирпичного цвета чай, и перед каждым лежало по несколько лепестков посыпанного крупной зернистой сахарной крошкой хлеба.

И разговор теперь вязался куда как веселее.

– Вермеер Вермеером, – вещал Петропавлыч,– но там и без него кудесников изрядно было. Взять хоть Яна де Хема, ученика Бальтазара ван дер Аста. Какой цвет! Какая прозрачность. Типично голландское понимание единства светотеневой и живописной среды с фламандским тяготением к изобилию и роскоши земных благ…

– Ах, малыш! – это уже ко мне. – Какая у тебя родословная!

Я глядел на него, не мигая, и ловил каждое слово. Теперь-то, спустя сто лет, сто лет моей жизни, я понимаю, что они, эти голландцы, были талантливыми инстаграмерами, а любой из их натюрмортов – своеобразный каталог товаров, способный свести с ума платежеспособную публику. Дизайнерские кубки, вазы с фруктами, фарфоровый чайник, серебряный подсвечник, кухонная утварь – вот чем хотели владеть зажиточные представители среднего класса того времени.

– Натюрморты рыбный, кухонный, цветочный, философский и вершинный – роскошный, pronkstilleven, как зримое отображение социальных устремлений владельцев этих картин! – продолжал вещать Петропавлович.

Это была революция, переворот: не христианские святые и мученики, не портреты монархов и знати, а обычные предметы из повседневной жизни занимают с тех пор умы современников.

Часто при всей своей декоративности изображения компоновались не случайно, а выражали философское мировоззрение эпохи, потому предназначались не только для украшения стен.

Время от времени внезапный наш лектор о чем-то спрашивал сестер, о каких-то знаках и символах, тиская пухлые свои не мужские ручки. К примеру:

– Какие предметы символизируют смерть?

– Череп.

– Кости.

– А еще! – воздевал он указательный палец, – чертополох и…роза!

– Роза?! – не сразу верили ему сестры.

– Да! Да-да! И все это с самого начала чередуется на натюрмортах с христианскими знаками добродетели и чистоты. То есть, изображая фрукты и цветы, художники выражают надежду на спасение и очищение мира от греха. Если следить только за композицией и принимать во внимание исключительно яркость красок…

И его несло, несло, несло…

Фрик! Разумеется, тогда и слова такого не было, а если бы и существовало, то я его наверняка бы не знал – среда окружала не та. Но сейчас, вспоминая тот достопамятный вечер и то, как восхищенно слушали хранителя завороженные сестры, я восклицаю: «Талантливый фрик!» Почему они, эти одним местом ушибленные особи, так магически действуют на людей? Заговариваются до глоссалии, так, что порой пропадают те или иные признаки осмысленной речи?! Как впавшие в транс, как сомнамбулы, как получившие один из даров Святого Духа, тайный, сакральный язык общения с Богом, и потому погрузившиеся в экстаз?!

Ну, да, иногда полезно хорошенько проораться, как вещающая пифия, как дельфийская пророчица, харизматический сектант, камлающий шаман. И я ничуть не удивился бы, если бы вслед за описанием разновидностей натюрмортов, прямо от отличительных черт vanitas, «суеты сует», он в состоянии экзальтации, подобно Монтану, возвестил бы скорый конец света и явление Небесного Иерусалима во фригийском городе Пепуза. А затаившие дыхание сестры, как пророчицы Присцилла и Максимилла, почитая его за учителя и Духа-утешителя, обещанного Евангелием от Иоанна, последовали бы за ним. Какая убедительная ажитация! Какой энтузиазм!

Следить за полетом его мысли было одно удовольствие: от элементов натюрморта в древних наскальных рисунках, где вещи имели ритуальный смысл, от предметов, изображенных в росписях египетских гробниц, от древнегреческих натюрмортов – «обманок», вводящих в заблуждение зрителей, до, до бесконечности.

Вот живописец Зевксис так убедительно написал виноградную кисть, что иллюзорное это сходство заставляло птиц клевать эти ягоды. Но и сам Зексис однажды сел в галошу, попытавшись отдернуть занавеску, нарисованную коллегой Паррасием.

Вот веточка с фруктами и стеклянный сосуд с водой, на стенках которого отражались солнечные блики, изображенные неизвестным художником на стене дома древнеримского Геркуланума, разрушенного в первом веке нашей эры извержением Везувия.

А вот в коллекции Эрмитажа, его, Петропавлыча, Эрмитажа, хранятся древнеримские эмблемы, мозаичные композиции, обрамленные орнаментальным рисунком.

– Вы спросите, что же на них?

Но Надя и Люба, обратившись в слух, давно ничего уже не спрашивали.

– А на них, – не дождавшись вопроса, продолжал Петропавлыч, – атрибуты Геракла: палица, чаша для вина, маска героя, сделанная из темных камешков.

Внизу композиции пара посвятительных животных, кабанов, впряженных в повозку с тремя молодильными яблоками.

– Гесперид? – очнулась одна из сестер.

– Именно. Золотые яблоки, дарящие человеку вечную молодость.

А на римской мозаике «Июнь», выложенной из разноцветной смальты, кроме самого босоного мальчика, который и олицетворял в Древнем Риме первый летний месяц «Junias» внимание привлекает корзина с луком, знак щедрости земли и плодородия лета: «От дыхания дедов и прадедов разило чесноком и луком, но их дух был духом мужества и силы». Не я, не я, Марк Теренций Варон так воспел непременный продукт на столе римлян с древнейших времен.

А справа и слева на картине дары моря, и сам Сенека писал, что из-за страсти к морепродуктам римляне не ленились «рыскать по морским глубинам и вырывать раковины на неведомом берегу отдаленнейшего моря».

– Всё так, всё так, – сам себя подзадоривал наш гость, – но всё же как самостоятельный жанр натюрморт сложился в семнадцатом столетии в Голландии, начиная с работ Питера Арсена, картины которого перестали быть художественной «кладовой» религиозных атрибутов, бытовых вещей, он-то и перенес акцент с человеческой фигуры на самую разную снедь.

И названия картин стали житейски простыми и милыми: «Закуска», «Букет цветов», «Маленький банкет», «Накрытый стол», «Маленький завтрак».

– Скромное чаепитие по случаю знакомства, – это Надя наконец пришла в себя и произнесла, обведя ладонью скудное угощение на столе.

Люба рассмеялась, а Хранитель принялся рукоплескать одними пальчиками:

– Шарман!

Но вдруг Люба нахмурилась. Поводила ноготком по скатерти вокруг блюдца и наконец произнесла:

– Так это значит – натюрморт обречен!

Подняла голову и посмотрела прямо в глаза вдохновенному искусствоведу.

– Мне понятен ваш пессимизм! – с неожиданным умилением воскликнул тот.

– А мне – нет, – возразила Надя. – Хотелось бы уточнить … диагноз.

– Какие еще доказательства нужны, сестра?! Просто посмотри на наш стол.

– Так я и думал, так я думал! – опять непонятно чему обрадовался старикашка. – А между тем всё идет по плану, тут и знаки, и символы, и закон, и пророки.

И, запрокинув голову, он радостно закурлыкал.

Даже на меня это произвело впечатление, а Люба и Надя, те просто расхохотались в голос.

– Помяните мое слово: наше время еще всех удивит!

Забегая вперед, скажу о той сладкой истерике, которую вскоре вызовут у Хранителя празднично великолепные по цвету и нищенские по атрибутике картины Петрова-Водкина: «Утренний натюрморт», «Розовый натюрморт» и «Селедка». А игры с рефлексиями, эти бликующие стеклянные и зеркальные стаканы, самовары, чайники и зеркала, отражающие своей гладкой поверхностью льющийся отовсюду свет, просто сводили его с ума. Да-да, какой свет! Какая радость! Какая непосредственность! – токовал он восторга и не торопился трезветь.

Запомни, Коко! Будет, о чем поведать потомкам! Уж я-то знаю – ты нас всех переживешь!

Как в воду глядел, однако. Ну, вот я вам и рассказываю про эти позеленевшие картофелины и ржавую иваси. Порадуйтесь за нас.

Впрочем, что-то я сбился с магистрального пути. Я же не просто так из анналов memori выдернул этот сюжет.

Устал, устал. Пардону просим.

Адью.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в июне 2022 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: