Фасеточное зрение. Пять рассказов о живых

 

Человеку свойственно не только стареть, а и мечтать, радоваться, печалиться, любить и ненавидеть, проявлять силу и слабость характера и множество других эмоций.

 

Писаревский «Лепка головы человека»

 

 

 

 

Это началось со строчки из стиха про радиационную крышу, я вдруг опять вспомнил, что наш дом, по детскому преданию, построен из радиоактивных плит, и в означенный момент это начало работать, и женщины в этом доме стали кричать на разных этажах одинаковыми голосами.

И вспомнил, что моя мама, например, ни разу не кричала, даже не пожаловалась и не заплакала при чужих ни разу.

 

 

*   *   *

 

Никогда уже не узнаю, откуда взялось столько стойкости в темноглазой девочке из села с навозно-цветочным именем Ванчики. Подозреваю, впрочем, что все дело в картине, которую она нарисовала акварелью на куске стекла, будучи 8 лет от роду: невероятной красоты, очень красный петух сидит на частоколе и поет.

Я бы сейчас отдал все деньги, которые у меня есть и заведутся в будущем, за эту картину.

 

 

*   *   *

 

Из цветочных Ванчиков мамина мама сквозанула в город с охапкой детей от мужа-алкоголика, деда моего то есть, и так лихо сквозанула, что я, например, дедушку дорогого при его жизни не видал ни разу, сколько он ни просил.

Это про крепость их бабьего характера, а также про то, что мужи-алкоголики (а равно отцы) таки умеют доставлять, потому что уже у моей мамы если и был один бзик, так разве на выпивших мужчин – да хоть граммулечку даже.

Что вот, к слову, потом погубило моего отца, эта ее нетерпимость.

 

 

*   *   *

 

….И зачем-то выписывала журнал «Иностранная литература». А папа, соответственно, выписывал «Науку и жизнь» и «Вокруг света» – и да, эти красивые и недешевые журналы приходили вовремя и ровно в наш почтовый ящик, что, например, нынче как-то трудно представить. Нынче в моем почтовом ящике все какие-то кровавые шприцы, которые я выметаю специальной палочкой, хотя подъездная подростковая наркомания даже тут изжита вроде бы еще со второй героиновой волной.

А мне вообще выписывали журнал «Юный художник», кто плавал, тот знает, что за мелованная полноцветная роскошь была.

 

 

*   *   *

 

То ли она слишком долго умирала на моих глазах, то ли у меня просто это место слева уже так основательно выжрано теперь, но я не могу вспомнить ни одного случая, чтобы мы как-то откровенничали там, или чтобы мама мне что-то такое важное и трогательное сказала. Сколько помню, наши общения всегда были очень коротки и деловы: пришел? иди, поешь и т. д.

Раз только она явно (недолго и зря) радовалась, когда я задружил с девочкой, которая, по маминому сугубому мнению, была мне пара. Опять же, в словах это выражалось примерно так: нагулялся с Танькой? иди, поешь.

Другой моей любимой девочке Настьке та же мама отвечала по телефону кратко и мудро: проспись, дорогая.

И – никогда, ни одного матерного слова за целую жизнь.

 

 

*   *   *

 

Про настоящую жизнь ее души я узнавал и до сих пор узнаю по косвенным каким-то свидетельствам. Например, найти в чужом девичьем дневнике полувековой давности (толстая тетрадь, сиреневые чернила), что Любка с третьего курса опять чудит, остригла волосы и учится кататься на мотоцикле, и эту дуру некоторые называют лучшей девушкой Советского Союза.

 

 

*   *   *

 

Или что она до самой смерти переписывалась с мужем сестры, моим дядей то есть, в которого, по ходу, была крепко и ясно, до крови из закушенной губы, влюблена. Понятно, что никогда бы она не стала делать эту любовь, не потому что струсила бы (это не про нее), а из элементарного чувства меры. И да, я много узнал из этой переписки в один конец (так и оставшейся в прикроватной тумбочке, то есть, я не уверен, что Валера вообще в курсе), в том числе, о себе, много и с неудовольствием, потому что злою наблюдательностью маму Б-г тоже не обидел.

 

 

*   *   *

 

Или то, как незадолго до смерти ее возили в родные эти ее Ванчики, к тому времени окончательно увядшие, долго и сложно везли, а последние сколько-то километров тащили на одеяле, там нет и не будет никогда внятной дороги.

Все эти дорогие, никому, даже мне не нужные подробности. Проклятая эта, слишком густая и темная, то есть, уже в стадии запекания, родственная кровь, которую отдираешь с только что отболевшей ранки.

 

 

*   *   *

 

Она теперь мне не снится никогда, к сожалению.