Ебитеньевка и ее обитатели

 

Быль на и за гранью фола

 

 

 

 

 

 

С утра пораньше, пока ещё не спохватились петухи, и солнышко ещё только-только начало потягиваться в своей уютной норке на том краю света, а Егор Фисин и Антон Бармин, экипированные для рыбалки, с удочками и подсачниками уже шагали по тропке к Ряшке.

– Вот скажи ты мне на милость, олух царя небесного, – бубнил Фися. – Ты вот говоришь, что баба тоже человек, а обосновать отказываешься. Да я и сам сердцем-то понимаю, а мудрость вперемешку с умом говорят, что не человек она, а приспособление. Приспособление для производства детей и выливания одеколона в нужник. Ну, где ещё ты увидишь такое чудо, чтобы человек в полном уме взял и вылил два пузырька одеколона в очко?

– А где ты опесдал видал, чтобы человеки пили одеколон? – хмыкнул кузнец. – Только у нас, только мы все еще такие отсталые и затемненные. Одеколон, к твоему сведению, – средство гиены и полости рта, а не ликероводочный продукт. И давай не будем об этом. Сказал – баба человек, и баста. А то в морду дам.

 

– Ну, не знаю, – не сдавался Фися. – Может, твоя Настёна и человек, хотя я думаю, что она просто в засаде, затаилась, стало быть. Но все остатние бабы, как есть грымзы и ехидны. Это же надо додуматься, не оставить мужу на опохмелку и требовать с него потом две нормы на огороде. Фашизм с человеческим лицом, вот как это называется. И не переубедишь ты меня. А по морде я и сам могу.

С этими словами Фися отстал от кузнеца метров на пять и дальнейший путь к плотине друзья продолжили в полнейшем молчании.

 

Наконец, подойдя к гребле, представлявшей из себя два огрызка железобетонных труб, брошенных в речушку для стока, с дощатым настилом поверху, друзья остановились и стали умащиваться для предстоящей рыбалки.

 

Ряшка в этом месте из-за искусственной преграды разлилась шире обычного. Сюда деревенские пацаны ходили купаться. Днём здесь бывало не продохнуть от толчеи, шума, визга и желающих охолонуться. По утрам и на вечерней зорьке любители сидели с удилишками, и не жратвы для, а ради удовольствия пытались выдернуть пескаришку или хищного окунька.

 

Друзья распутали удилишки, насадили червей, заблаговременно накопанных Фисиными сыновьями накануне и наглым образом спёртых заботливым родителем. Поплевали тем червям в морду, как водится, и закинули крючки в темную воду.

 

– Вот скажи ты мне, Тоха, какой хрен тебя угораздило жениться под старую задницу? Ведь был человек-человеком, а щас кто? Чувырло!

– Ты бы помолчал, засранец, – шепотом и с угрозой проговорил кузнец. – На себя посмотри, морда древесно-стружечная. Сам то на хера женился? Умник хренов.

– Да я-то, Тошенька, по беспределу был взят на месте преступления. Да и у бабы моей беременности аж три месяца было. А поскольку человек я очень уж хороший и порядочный, то и пришлось на себя этот крест положить. А одеколон я ей не прощу, веришь?

– Да верю, верю. Только заткнись, а то тебя вся рыба, вплоть до Каспия слышит.

 

Далее друзья сидели в полнейшей тишине, только время от времени было слышно угрюмое бубнение Фиси.

– Одеколоном, опарышей в клозете поливать! Ладно, попомнишь мегера старая. Я тебе гераньки твои разлюбезные ацетоном полью. Вот уж посмеёмся…

 

Минут через пять со стороны плотника послышалось уютное сопение. Антон скосил глаз и увидел замечательную картину. Одна из Фисиных удочек медленно, как в кино, уплывала, уносимая круговым движением воды к дальнему берегу, сам же Егор, убаюканный мерным шелестом воды в трубах, откинувшись на свой рюкзачок, спал по-детски плямкая губами во сне и строя уморительные гримасы.

 

Антон улыбнулся, подумав, – пусть спит. Надо бы поглядывать, чтобы в воду не сверзился, рыбак хренов.

Подумал, да и уснул тоже.

 

Фисе снился сон. Председателя Хведю сняли с поста и общим собранием, с одним голосом против (жены Параси) избрали новым председателем его, Егора Фисина.

Сидит Егор в кабинете, красивым голосом разговаривает по телефону. Счетовод Межбулкин приносит ему крепкий чай с пряниками. Под окном толпятся колхозники-просители. Но председателю не до них.

– Гнать всех в шею, – кричит Егор. – Сказать, что занят хозяин. Не велено принимать.

 

В кабинет врывается продавщица сельпо Фашистка. С самого порога она начинает орать:

– Вот скажи ты мне, присидатель. Почему у всех людей лидеры, а у нас всякое говно на посты выбирают? Две недели в сельпу не завозят мыло, макароны, а ты сидишь и только и знаешь, как бабам под подол заглядывать.

И вобсче, что это за расовая дискриминация? Всем, значит, бабам ты в развилку слазил, а я что, уже не женщина, да?

 

С этими словами Фашистка подступает к Егору вплотную и начинает задирать подол своего сарафана.

– Ты бы только посмотрел, какая она у меня красава, шёлковая, мяконькая, как пышечка.

 

Фися, окаменев, с раскрытым ртом смотрит на эти чудеса. Подол задирается всё выше и выше. Фися замер в предвкушении, в штанах сделалось сладко и томно. Ещё чуток и… Под сарафаном у Фашистки ничего нет, а из развилки на председателя своим единственным глазом взирает здоровенный, конячьих размеров член, в состоянии готовности!

 

А фашистка ласковым голосом Андрона Лободырова говорит ему:

– Полюби меня, председатель, я баба ласковая и покладистая. Если угодишь, буду тебя кажный день одним одеколоном поить.

 

В диком ужасе Фися соскакивает, бьётся головой о полку с отчётностью, орёт не своим голосом и летит с плотины в Ряшку.

 

Не вполне проснувшийся Антон, матерясь, вытаскивает друга из воды. Уже на самой гребле, когда надо бы только перехватить руку, нога его оскальзывается на подгнившем настиле и оба-два в фонтане брызг летят обратно, в холодные объятия утренней реки.

 

Ещё через десять минут друзья, стуча зубами, голые с головы до пят, сидят на бережку. Одежда их, отжатая и сморщенная, распятая на кольях, парит от небольшого, но жаркого костерка. Антон, на чем свет стоит, костерит своего водоплавающего друга.

 

– Ну, что ,мудак, доплавался? Выспался, засранец старый. Ох, мы на рыбалку пойдем, ах, у меня там все прикормлено… Уо хреново. Спун противный. Из-за тебя вот одёжу испортил. Щас перестирывать надо. И холодно, брр…

Фися, помявшись, достал из рюкзачка бутылку с мутной жидкостью и, выдернув зубами пробку, надолго приложился к горлышку.

Наконец, с трудом и сожалением оторвавшись от пойла, он выдохнул и, понюхав кулак, сдавленным голосом пискнул:

– Ну, ты будешь, или ещё попиздишь часок-другой?

 

Антон принял ёмкость, подозрительно понюхал, но, опознав знакомый с детства продукт перегонки браги в иное состояние, улыбнулся и жадно припал к источнику.

 

Ещё через некоторое время из ложка по-над Ряшкой два нестройных голоса жалостливо и старательно выводили русскую народную песню.

Предутренний воздух вздрагивал от ударов двух пьяненьких голосов, поникли травы, затихли ебущиеся кузнечики, а песня жила и летела…

 

Чебурашка, дружочек, что ты сел в уголочек,

Сядь поближе и вместе споём….