Солнца не надо, или Материалы для ненаписанного романа

Умер Черненко. В коридоре закричали:

– Зондеркоманда, на выход! Траурные флаги развешивать!..

Шрамов сразу так и понял, что умер Черненко, – если умирал кто-то рангом пониже, траурных флагов не развешивали. Капитан дремал и спросонья не разобрался в чем дело.

– Что случилось? – крикнул он, подхватываясь.

А среди алкашей хватает шутников – кто-то в коридоре засмеялся в ответ:

– Давай на выход! Черненко с белкой привезли!..

Большого интереса эта смерть не вызвала, ее можно было ждать каждую минуту – пришла пора: все видели по телевизору, в каком состоянии, не в силах трех слов связать, выводили Черненко на люди. И показать себя он как-то не успел – что был, что не был. После Андропова осталась хоть андроповская водка да память об облавах в пивбарах и кинотеатрах – почему, дескать, среди дня не на работе. И от неизвестного будущего вождя чудес не ждали. Узнали, что Горбачев, – ну и ладно, поживем – увидим. Что в Америке делается – и то интересней. Один алкаш с транзистором поймал “голос” из-за бугра – что-то о новом генсеке передавали такое, чего у нас не говорят, – так старшая сестра, как раз проходившая мимо, пристыдила:

– Как вы можете слушать! Это же враги!..

Вот для Коли Ткаченко смерть очередного вождя не безразлична – желанный, своевременный шанс: наверняка будет амнистия, и очень вероятно, что попадут под нее и Колины лимоны.

По телевизору смотрели похороны. Шрамову неприятно на трезвую голову, да еще отсюда, из наркологии, видеть эту нудную церемонию, полную лицемерия. Даже самому как-то стыдно делалось за ее участников. Зато одна из медсестер, жирная баба с фиолетовыми волосами, которая принимала Шрамова в первый день, очень обильно пускала слезы, когда играла траурная музыка и опускали гроб в могилу. И откуда такие сентиментальные дуры берутся, – думал Шрамов. Знал же, что не от доброты сердечной плачет она, не от жалости, – сам видел и слышал, с какой ненавистью, бледнея и выпучивая дурные глаза, поливала она похабными ругательствами и пинками гнала в ванну еле живого больного, который в забытьи оправился под себя…

Часто подмывает Шрамова уйти куда-нибудь, спрятаться, закрыть глаза, заткнуть уши, чтоб не видеть и не слышать никого и ничего. Побыть в одиночестве, не думая, не переживая ни о чем, ни на что не реагируя. Но здесь такое невозможно, даже в туалете ты на виду. А помнил же Шрамов, что на свободе, когда одиночества искать не приходилось, а само оно приходило непрошено, когда не с кем было словом переброситься, или просто побыть, пообщаться с живым человеком, он выходил на самые многолюдные улицы, в переполненных автобусах многими часами колесил по разным городским маршрутам, чтоб хоть так – боками, случайными репликами, взглядами – осознать, ощутить присутствие людей, передохнуть, уйти от себя…