Солнца не надо, или Материалы для ненаписанного романа

Среди прочих надоевших вопросов Сичкарь на обходе спросил еще: как служба в зондеркоманде, не слишком утомляет? Нет, конечно, – ответил Шрамов.

И правда, жаловаться не на что – иногда даже интересно бывает. Разных привозят. Есть шумные, агрессивные, болтливые, словно пьяные. А есть тихие, но себе на уме, каждую минуту способные на пакость – ударить, укусить, плюнуть… Шрамов с коллегами по команде присматривают за ними, пока их оформляют, отводят в отделение, помогают санитаркам привязывать к кроватям, если надо. Психи их боятся. А попробуй не побойся – под дых, по шее схлопочешь, это тут быстро. Кое-кто из алкашей даже радуется, когда попадаются такие, не боящиеся, – есть возможность поразмяться, кулаки почесать.

– А что, – сказал Капитан, – им, дуракам, все равно, они ничего не чувствуют и не понимают…

А ведь грамотный мужик, должен знать, что чушь городит, – и чувствуют, и понимают очень многое дураки. По-другому, может, чем нормальные, да и то, кто знает…

А Шрамов к психам присматривался с сочувственным интересом. Их непохожесть, загадочность, необъяснимость их мыслей, поступков, отчужденность от будничных, всем понятных проблем наталкивали на размышления о том, что каждый из них заглянул в какие-то недоступные нормальному сознанию области бытия, постиг что-то свое, никем еще не постигнутое. Один завернулся в одеяло с головой, как в кокон, и лежал поперек коридора. Зондеркоманду позвали оттащить его на койку. Его уговаривают, тащат, а он из кокона огрызается: – Молчите, нечеловекоподобные! Ваши мысли мне чуждые, враждебные!..

Но замечал Шрамов, что все они страдают. Страдают каждый по-своему: от чьих-то таинственных преследований, от угроз потусторонних голосов, от невозможности уловить убегающую мысль… И еще от многого страдают; сколько людей, столько и страданий, у каждого свое.

Вот вызвали их как-то вечером – не давался один псих укол делать. Молодой симпатичный парень, на вид сложения крепкого, но весь хлипкий, размякший, разболтанный, словно кровь из него высосали, бледный; и в лице, и в глазах обреченность, тоска беспросветная. А уперся на одном – не подставлю, мол, задницу под укол. Личность я или не личность? – твердил уныло, но упрямо, и не давался, как ни уламывали его няньки. Пришлось применить силу. Впрочем, слабак он оказался, весь как из глины слепленный.

А с другим повозились. Еще в санпропускнике начал он куролесить. Молоденькая сестричка прибежала – глаза на лоб, вся дергается: быстрее, быстрее, как бы чего не натворил!.. Ну и побежали. Посмотришь – сопля соплей: молодой совсем, худой, низкорослый. Но шумел и брыкался за десятерых, да и сильный оказался, жилистый. И не поймешь ведь, из-за чего он буянит. С места вскакивает – то к двери, то к окну, и рот на секунду не закрывает – хвастается, какой он здоровый, как его все боятся, требует отпустить, угрожает, иначе всем, мол, плохо будет. И вправду – за стулья хватается, санитарку толкнул так, что та еле на ногах устояла. При враче его не били, только за руки удерживали, но когда, все мокрые и исцарапанные, прикрутили его к койке в отделении, кое-кто из ребят не выдержал, оторвался. А он хоть бы что, кричит: суки, падлюки, душманы!.. – ну и еще в таком же духе, повыразительнее.

Пожилая неуклюжая санитарка, в суматохе схлопотавшая от крикуна по боку, не обозлилась на него, а все сдерживала алкашей, усмиряла.

– Что творится, что творится! – причитала она. – Бедные хлопчики… И что за напасть на них такая! И все ж молодые, красивые… После армии везут к нам. И что там, в этой армии, с ними делают? А этот прямо из Афганистана проклятого…

А Шрамов еще удивлялся, почему он душманами их обложил. Значит, и таких привозят оттуда, не только в цинковых гробах или искалеченных.

– Бросили б на них, на этот Афганистан, какую-нибудь бомбу, чтоб задавить всех, есть же у нас такие, – продолжала сердобольная нянька.

– А может, лучше просто уйти нам оттуда? – не удержался Шрамов.

– Или уйти! – подхватила нянька, на все согласная. – Даже еще лучше: уйти – и пускай сами грызутся…