Солнца не надо, или Материалы для ненаписанного романа

А у Шрамова что-то застопорилось с лечением. Все общеукрепляющие уколы поделали, из таблеток дают только витамины. Спит и ест. Заметил, что поправляться начал, жирок на животе завязывается, морда круглеет. Оно и понятно – никогда не думал, что такой аппетит может у него прорезаться. И многие, заметил Шрамов, здесь как заново на свет рождаются – свежеют, бодреют. Только и делают же, что жрут и спят. Жук, тот самый, что в первые дни ничего не мог есть и бродил, как тень, цепляясь за стены, теперь не то, что поправился, а по-настоящему потолстел, белый и сдобный стал, как хорошая женщина. А на воле не до еды, и аппетита такого не бывает. Выпил, загрызнул чем придется, хоть сигаретой, хоть рукавом занюхал – и вся еда. Теперь Шрамов думал, чем же он жил тогда, откуда здоровье бралось? Сам себе удивлялся. А из-за перерыва в лечении Шрамов не переживал – все равно ведь без толку это лечение, но к чему такие перерывы. Курс придется пройти по-любому. Только время тянет Сичкарь.

А между прочим, некоторым удавалось как-то увильнуть и от рыгаловок, и от тетурама. Пройдут общеукрепляющий курс, а потом попивают понемногу всякие витаминичики, жирок нагуливают. И Капитан из таких. Придумал себе какую-то сердечную болезнь, каждые полчаса за пульс хватается, к чему-то внутри себя прислушивается. Так что противопоказаны ему и рыгаловки, и тетурам. Другие тоже находят у себя что-нибудь – то язву, то давление, то геморрой… Но в основном это пациенты Принцевского. Сичкарь в таких случаях разборчивый, анализами замучает, прежде чем пойдет на какие-нибудь поблажки.

На обходе Шрамов намекнул ему, что пора, мол, переходить к УРТ – условно-рефлекторной терапии, а по-простому – к рыгаловкам. Раньше, мол, начнем, раньше кончим. Сичкарь его успокоил: все идет по плану. Попробовал Шрамов было заикнуться на всякий случай, что, дескать, живот побаливает, авось клюнет. Не прошло. Это случается, сказал Сичкарь, от перемены пищи, обстановки. Ничего страшного. И в истории болезни ничего такого не отмечено. Да и жаловался Шрамов не очень уверенно, мямлил, даже, кажется, покраснел. Сичкарь его, видно, и раскусил.

А Мефодий, хитрый грек, сумел-таки избежать рыгаловки. Ему тоже срок подошел, и лечился он у Сичкаря, как и Шрамов, и вслух ни на что не жаловался, но как-то отделался. А на все расспросы только уклончиво, хитренько этак улыбался и отвечал невпопад, невнятно, как бы не совсем понимая, о чем речь. Спрашиваешь, что у него за болезнь, а он начинает охать, плести, как ему тяжело живется, как замучала его работа в колхозе, как пилит его старуха-жена… Все болит, и там и здесь. И хоть кол ему на голове теши, ничего вразумительного не добьешься.

– И зачем меня мама на свет родила, – говорит сокрушенно, – лучше б она аборт сделала…