Прометеевы Гари

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за декабрь 2024:

 

На чтение потребуется 2 часа 45 минут | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Убеждения что темница... –

а чтобы судить о ценном и

неценном, нужно, чтобы ты

преодолел, превзошёл

сотню своих убеждений...

Фридрих Ницше

 

Дежурил во вторую смену Иван-электрик, как звали его все. Утюгов знал, где найти Ивана, и пошёл за котельную на пустырь, на Прометееву Гарь. Так называли это место с лёгкой руки Ивана-электрика. Егор обогнул котельную – так и есть: электрик сидел на корме вросшей в землю лодки или того, что от неё осталось. Когда-то тут что-то сгорело, площадку проутюжили бульдозером, а заодно и проломили борт Ивановой лодки, которую тот приволок, чтобы поремонтировать во время дежурств. Основание площадки представляло собой смесь угля и шлака, горелых гвоздей, битого стекла, вылинявших тряпок, щепок и прочего и блестело, прополосканное дождями, как водная рябь, но скорее, как нечищеная сковорода. Лодка упокоилась на краю площадки у кустов под двенадцатиметровым обрывом, поверх которого в диких зарослях был заводской забор. Обрыв тоже был почти вертикальный, без растительности, как разрезанный кулич, местами обвалившийся на площадку, и там стал расти иван-чай. Вверх по обрыву шла крутая горная тропа, кое-где заботливо обихоженная ступенями, – для свиданий там, на верхотуре, в кустах, под забором. Эта тропа знала многое и многих, а значит, имела некоторое представление обо всех, но ещё более многие ничего этого не знали, не хотели знать, боялись поверить: отворачивались от блуда.

Ему было восемьдесят два... Дат нет, под шестьдесят, то есть, всё равно много. Иван-электрик вычерпывал консервной банкой воду из лодки, чтобы было куда поставить ноги: ливень наполнил, а может, пополнил лодку, как корыто. Старый, сутулый, в толстых очках, Иван был похож на утонувший в строке вопросительный знак. Он выплёскивал воду за борт, в ненасытную угольно-шлаковую смесь, и казалось, что лодка потихоньку поднимается, а вопросительный знак всплывает на своё место в строке.

Прометеева Гарь в обрамлении зелени выглядела экзотически-привлекательно, и Утюгов невольно остановился, оглядывая пейзаж. Иван-электрик заметил его и окликнул.

– А знаешь, – отозвался Егор вместо приветствия, – на что всё это похоже?

– Знаю, – ответил Иван. – На атлантический берег Франции во время отлива. А там, – кивнул он на забор вверху, – стены замка. Ты это хотел сказать?

– Может быть, – согласился Егор, подходя и тоже садясь в лодку. – А ты, случаем, не по этой тропе сошёл сюда?

– Молодой человек! – барским голосом ответил Иван, но тут же перешёл на свой: – Пошёл ты к чёрту! Я, как и ты... с моря.

Иван-электрик был идейным, то есть отпетым анархистом, но об этом на заводе знал один Утюгов, потому что Утюгов, в свою очередь, был настоящим коммунистом. На почве идейных споров и вскрылось, что электрик – анархист. В их теоретической борьбе пока имел место некоторый паритет: Иван был бесцеремонен в наступлении и весьма убедителен, но Утюгов был молод и находчив, да и политпросвещён. Иван уже устал от жизни, имел пристрастие к спиртному и всё боялся, как бы его не выгнали с работы перед пенсией, до которой оставалось года два.

– С моря, – задумчиво повторил Егор. – Ну, расскажи что-нибудь, Иван. Спорить сегодня не будем...

Иван-электрик, сунув банку под лавку, для начала легко, автоматически проспрягал десятка два немецких глаголов, начав с «шпринген», рассказал, как Прометей украл у Зевса огонь, затем опять пообещал, что повесит Утюгова первым, когда придёт их, анархистов, время, именно за то, что Утюгов упёртый коммунист, и в завершение попросил, на удачу, три рубля, так как он не пил с позавчера. Утюгов, поводив глазами и всё переварив, достал ему три рубля.

– И всё-таки почему опять именно меня первым? – не без возмущения возразил Егор.

– Так ведь ты самый честный из честных, оплот власти. Ну, ладно, так и быть, не первым, но в первых двадцати обязательно!

– Слава богу! Может, не успеешь... А ты место это Прометеевой Гарью назвал в каком смысле – в ругательном или хорошем? Кто для тебя Прометей? Герой?

– Да уж в каком хорошем?! Откуда он огонь взял? Думаешь, с неба? Из-под земли, от Аида! Кабы с неба, так огонь был бы без дыма, без копоти. Языческие боги... Они сами передрались да пере... и людей тому же научили, – Иван кивнул на тропу, потом на чёрную площадку: – Вот это мёртвое место и есть весь мир, Прометеева Гарь.

– Какое же мёртвое? Вон цветы растут, – Егор посмотрел на зацветший иван-чай. – Послушай, а как ты вышел на этого Прометея, название придумал? Я вот только про Данко знаю.

– Горький, школа, понятно... Никто обо мне ничего не знает – и не узнает. А вот мифологию положено знать! И пару языков чужих. Я Бакунина на немецком начал читать, ты вот и не поверишь...

Некоторое время собеседники молчали, курили. Егор смотрел на Ивана:

– Интересно, чем тебя притягивает, кроме лодки, это пропахшее мокрой золой место?

– Я потому здесь, – отвечал Иван-электрик, подняв на Утюгова свой уже старческий лик с толстыми очками, – чтобы помнить и не обманываться вашими законами, властью... Я теперь уж не Бакунина читаю, а Кропоткина...

– Тоже анархист?

– Можно и так сказать. Да вот и ты чем не анархист? Тебе бы лекарства какого чуть!.. У меня все они по полкам: вверху кто «за», внизу – «против». Маркс – тот вверху, и внизу... У тебя сколько полок книг?

– Да я, Иван, больше всё газеты да журналы читаю.

– Понятно, – кисло заметил Иван, – читать научен.

Утюгову было интересно с Иваном, Ивану, видимо, тоже. Утюгов спросил:

– Слышь, Иван, если Прометей не по тебе, так, может, ты за Христа?

– За Бога единого? – уточнил Иван-электрик. – Да, когда-то я увлекался этим, да только во времени был ограничен, а теперь уж из меня ни поп, ни богослов... о самом Боге я тебе ничего не скажу – не знаю! А что касается Иисуса, – Иван устремил взор в некую точку пространства, – он неплохо начал, да только зря поторопился и сослался на Бога-Отца. Люди уже знали власть, эту заразу, и отреагировали как власть – на власть, и первого анархиста распяли... Так что да, я – за анархиста Христа, но если Бог – власть, то я, разумеется, против всякой власти.

Тут лектор сделал паузу – для проглатывания слушателем первой порции здорового, незамутнённого яства, и продолжил:

– Вот почему язычество появилось? Чтоб каждой страсти придумать власть – своего бога – и всякие свои постыдности спереть на неё. А вера в единого Бога повыгоднее: всех – и царя, и блудодея, и... – да всех-всех одинаково уговаривает, к одному зовёт, как почти и мы, анархисты. Да только упор опять делается на власть: Владыка! А может, Владыка – это не власть! А если опять власть, то одной ногой все застряли в язычестве...

– Погоди, Иван, – поднял руку Утюгов, – расшифруй, что такое власть?

– А это как к ней относиться! Власть – это я, когда на дежурстве: управляю всем электрохозяйством, пока другие отдыхают, но при этом я могу ещё рубить кабеля, печатать приказы об увольнении, а я вот сижу с тобой, философствую. Понятно?

– Понятно. Ври дальше.

Поскольку власть – главный враг анархистов, Иван-электрик оживился:

– Дело в том, что сам по себе Бог – он, может быть, и не власть, поскольку выбор даёт самому человеку: прийти к Нему должен ты сам, именно ты и никто за тебя, но люди поняли Бога по-своему – как власть: раб Божий, Бог накажет, Бог простит, кайся, молись... Синайское законодательство Богом людям было дано, а не государству, не властям. А Константин – был такой, Великий – напрямую христианство в помощь власти приспособил. Вот и вы, коммунисты, прости меня, Господи, религию зовёте властью тьмы. Центр тяжести как бы не туда смещён – на принуждение...

– Смещен, значит налицо некоторый дисбаланс, – подсказал Утюгов.

– Ну, вроде того, – согласился электрик, продолжая: – Бог велит подчиняться начальникам, но каким? Тем, которые выдвинулись в военном искусстве или в богатстве, то есть стихийно, в условиях безвластья, анархии! Подчиняться кому-чему? Успешности! А люди запомнили одно: любая и всякая власть – от Бога. Подчиняйся и всё! Начальники те, первые, растворились бы, может, сами собой, да понравилось всем или привыкли, начали выбирать да назначать власть, придумали даже слово «демократия». А мало ли, что слабому человечку может понравиться... Власть! А всё равно сплошные революции: нутро бунтует против всякой власти, а придумать другого не могут. Так что любая власть опарафунится. Революции – это порыв анархии. Я согласен с вами, коммунистами, – с отмиранием государства, да только вы сами предали свою первоначальную теорию: у вас и бюро не бюро, а Политбюро! Вот вы и ненавидите религию, потому что истинное христианство – это и есть уход от любой земной власти. Да только власть и христианство приручила, коллегой сделала... Поверить в Бога, Утюгов, это не в коммунисты записаться!..

– А я и не записывался, – поправил Утюгов. – Я их к себе записал. Пока... Что же получается, Иван? Всякая власть, стало быть, анархией порождена?

– Э, нет! Сначала безвластие, не анархия! Потом власть и её отрицание анархизмом.

– Так, так, – искал Егор слабые места в платформе Ивана, – и всё-таки Всевышний не анархию подчёркивал, а подчинение начальству...

– А ещё смертные грехи и так далее, – подхватил мысль кормчий Иван-электрик. – Скажи, власть – это закон или тоже заповедь? Заповедь! Когда по слабости людской многие заповеди не исполняются да отмаливаются, власть как закон теряет смысл: ведь нельзя выпячивать одну из заповедей. А анархизм не против заповедей, поэтому за анархией всегда остаётся смысл! С другой стороны, если все заповеди всеми исполняются – опять одна анархия и ненужность никакой власти. Понимать надо! Эх, Утюгов, заставь тебя Богу молиться, так ты и лоб расшибёшь!..

Егор, сидя на носу лодки, потер лоб:

– Хм, а ты неподчинение одной из заповедей выпячиваешь.

– Свободному уму нечего бояться, – продолжал наступление Иван. – Вот и Кутузов сдавал Москву... А мозги свободны только у анархистов – по определению! В каждом человеке есть только человек, которого надо освободить...

– Нет, Иван! – перебил Утюгов, нащупав долгожданную слабинку. – Нельзя полностью освободить ни мозги, ни человека, так что твоя анархия от такого-то числа – не выход! Не путай мысль с действием: так называемая свобода мысли – это свобода высказывания, то есть действие. Но и не высказанная мысль не свободна в любое время: куда девать заблуждения, прежний опыт, логику? Логика делает мысль лишь относительно свободной. Мозг свободен, когда мёртв. Так и сам человек. Вот ты сейчас есть, как работник. А кто ты дома?

– Кто?

– Труп работника, абсолютно свободный от производства. А на работе ты труп домашнего человека, свободный от семейных трудов. Свободному от недостатков человеку, конечно, не страшна и анархия, как не страшна и власть. А где взять такого человека?..

– Вот, вот, – вполне согласился Иван, – пока есть власть – все трупы. «В мозгах прежний опыт. Логика!» Откуда ты взял, что она есть?! Её нет, иначе Христос не говорил бы притчами, а юмор сочиняли бы машинистки в машбюро. Любая логика сама противоречива, а употребляется для непротиворечивости! Свобода, хотя бы и мысли, это, дурень, состояние, а потом уж содержание. Какое-нибудь подходящее содержание у несвободной мысли – преходящая случайность... Убери власть – и люди сами освободятся, для Бога в том числе, и будут делать что хотят, и в итоге в них останется одно добро: принимай, Господь! Люди вообще по природе своей анархисты, но с забитыми властью мозгами. Вот ты, например, уже безнадёжен, и тебя мы повесим первым. Я даже прослежу за этим...

– Ну, опять... И что тебе так хочется именно меня повесить первым?

– Потому что ты хороший парень!.. Но неисправимый дурак: думать ты разучен напрочь. Ты ведь с активной, так сказать, позицией, открытый, искренний, с чувством достоинства и так далее. Всё это сыграло с тобой злую шутку: ты впитал в плоть и кровь всю скверну власти и будешь, в случае чего, бороться за неё, а точнее – для неё до конца! Другой заколеблется и будет наш в конце концов, а ты... Дурак неисправимый! Извини уж... Бог мог спасти Христа, но дал распять, так и с тобой...

– А я не обижаюсь, потому что дело-то в сути! Рассуждать надо трезво, а в тебе... пустая горячность, весь этот твой анархизм. Он просто невозможен!

Иван словно вёсла бросил: наклонился с кормы в сторону носа лодки, к Утюгову. Лодка бесшумно плыла по инерции по чёрной блестящей поверхности Прометеевой Гари.

– А ты откуда знаешь? – спросил Иван. – А коммунизм возможен? Но вы же пробуете? Вот и нам надо попробовать. Ваш коммунизм, отрицающий Бога, это вообще парадокс: мотор без электричества! И построить его если и можно, то никак не с помощью государства, а скорее, с помощью Бога. Оттуда, кстати, он и пошёл, коммунизм. Но вы трусы мысли! По Марксу, цитирую, коммунизм – не догма, не идеал, с которым должно сообразоваться человечество. Коммунизм – это движение, понимаешь? Движение, которое уничтожит теперешнее состояние. Всё! Больше ничего! А вы что сделали? – «Большевики должны взять власть!» Партия разогнала стихийно возникшие Советы и организовала свои, кастрированные, а власть взяла сама! Партия – ругательное слово. Так всегда считалось в истории. Вы укатили Россию обратно в язычество. Это там прилипчивые богини эринии, которые блюдут в людях месть. А Господь призывал прощать. Чувствуешь разницу? Всякая очередная новая власть, наплевать какая, замешана на мести. Кабы на прощении, так ей незачем было бы и возникать. И только анархия никому не мстит – некому! Нет правителей, нет переворотов. Чистый, не изуродованный коммунизм – это анархизм. Его призрак и бродил по Европе. Анархия давно уж внедряется, как вакцина против бешенства: монархии ограничиваются, умные демократии смеются над своими конституциями, власть везде вытесняется. Вы просто забыли, что коммунизм – не брат капитализма, а его любимое дитя. Соображать умеете, а думать разучились. Надо быть ответственным перед идеей!.. Ишь, «невозможен»! «С такого-то числа»! – передразнил Утюгова Иван-Электрик. – Приход анархизма вы представляете себе на языке своих предрассудков. Кстати, анархизм никуда и не уходил, но пока не шибко и вмешивается, в силу своего характера, но критический момент настал, и вот-вот начнётся! Не без крови, конечно...

– Удивляюсь я тебе, честное слово! – улыбнулся Егор. – В партию бы таких апологетов! Таких идейных... А то на собраниях больше про умывальники да про регламент говорят. Не про Маркса... Но как же у вас начнётся, если ты, наверно, один анархист и остался?

– А-а-а! – обрадовался Иван. – Нет, не поймал. А вас много, да?

– Восемнадцать миллионов...

– Вот! В этом-то и есть твёрдый залог, что ваше дело проиграно, что мы победим!.. Разуй глаза: ни с чем вы не пособились, всё валится. А я, анархист, пьяница по-вашему, уже и есть факт, что всё у вас рухнет. И тебя повесят первым...

– Ну что ты будешь делать! – Утюгов даже хлопнул себя по коленке. – Да почему тебе хочется меня повесить?!

– Так ты ведь всё равно ничего не понимаешь! В тебе как пробка какая сидит!.. Эх, что с нами делает власть: иди туда, иди сюда, нет, извините, не сюда, ошибка, а вон туда, ой, не надо было, давайте снова...

Утюгов показал на ведущую к месту блуда горную тропу, как будто лодка только что подплыла к очередному диковинному берегу:

– Ну, а к любовнице при анархизме можно будет?..

– Хм! А как ты к ней пойдёшь? – с ходу ответил Иван. – Ведь жён-то не будет. Кого любовницей звать? И власти нет моралью давить. Хоть бабе, хоть мужику неведомо будет само слово «измена», понимаешь?

– Это я понимаю, потому что это ты в коммунизме украл, в далёком будущем общества. А если при нынешних мозгах и привычках угодить в анархизм?

– А то же самое, – быстро сообразил Иван. – Пошёл – и иди! Кому ты нужен, кроме самого себя. Так нет же: ох, ах, рога! Потому что все следят друг за другом, потому что власть придумала «нельзя». Этим «нельзя» всё пропитано. И баба, и мужик за власть свою трясутся. Любовь, верность – всё в одной куче. А когда будет всё можно – всё будет перевёрнуто. Понять надо!

Иван-электрик безнадёжно махнул на Утюгова рукой.

– Перевёрнуто, говоришь? – принялся понимать Утюгов. – Не знаю, не знаю... Вся Христова мораль – это «нельзя». Заменить Христову мораль?!..

– Ну, заменить, а что?..  Или перепонять! Потому что когда нельзя – значит, позарез надо! Так люди видят. А у самого Сына Божия морали и нет: не соблазнись земным, доверься Божьему. Тоже своего рода свобода! Ты, Утюгов, не запутывай меня. И у Христа, и в анархизме человек сам решает, а у вас – Политбюро! Свобода – там, – Иван стал тыкать прокуренным пальцем в заскорузлую рубаху. – Она чудеса, может, и будет творить... А ты, поди, подпольно и в Бога веришь?

– Да нет... Боюсь поверить-то!.. Поверишь – и уж наплевать будет на рога, на всё земное. Разве не страшно?

– А какой страх? – спросил Иван на удивление бодрым голосом. – Ведь опять же поверишь-то ты! Опять же всё в человеке. Ты уверовал, и уж нет тебя прошлого, который может бояться... И всё-таки вера – это плётка на небесах, из-за слабости человека на земле. Богу-то плётка ни к чему, да люди вручили: Боужко, попаси! О! Лучше сказать: освободи да упаси от земного. А нужно стать свободным прямо на земле. Чтобы не шептать воровато «к любовнице», а взял да и пошёл. Или не пошёл...

Лодка как бы отчалила от горной тропы, медленно поплыла дальше.

– Да, жалко земного, – выразился о себе Утюгов, – боязно Богу отдаться, – и посмотрел на кормчего: – Да только я и в анархизм не верю. Такая авантюра! Дать вам волю – куда бежать потом? Ты, Иван, конечно, мужик умный, анархист, да только вокруг человека не пусто, а культура определённая, устои стоят, как стены. Ты вот и сам к анархизму подключился, который до тебя был создан. А если вокруг пусто, свобода, – не набедокурит человек? Ведь жить всё равно по каким-то правилам придётся. Как ты в себе правила возьмёшь?

– Насчёт правил: у нас всё продумано. Ещё и Бакунин сказал... Короче, нет худа без добра: наши правила – в переделке ваших. Вы показали, как не надо делать, – спасибо! Так что бояться нам нечего, а вам есть чего! Живи вот на этих головешках, ходи к любовнице, лупи жену...

На сегодня непримиримый спор живучего анархизма и имеющего рабочую группу инвалидности коммунизма завершался. От симпозиума к симпозиуму повестка во многом повторялась, но стояния на месте не было, нащупывался в потёмках путь потвёрже, может, к свободе.

– А ты лупил? – поинтересовался Утюгов.

– А то как же!.. Мир этот ваш – в тупике, да только вам, салагам, не понять. Единственная профессия благородная – электрик: тут и свет без дыма! Почему я с тобой, как с другом, почти анархистом, разговариваю? Фамилия у тебя Утюгов. Надеюсь, она не от утюга на углях, а с электричеством связана, по моей части! – Иван-электрик направил указательный палец на Утюгова, как на утюг. – Вот перегоришь когда-нибудь, так вспомнишь меня, мол, верно всё мужик говорил; может, спираль попросишь сменить... Вот князь Кропоткин... А, без толку тебе и говорить, хоть парень ты и хороший. Ладно, вешать тебя буду, так и быть, пятидесятым. Может, верёвок не хватит... А ты что пришёл-то?

Егор рассказал про пресс, про мотор-трёхтысячник. Иван-электрик закатился беззвучным смехом, успевая согласно кивать, опять показывал пальцем на Утюгова, как будто этот дисбаланс на прессе подчёркивал правоту анархиста.

– Так это я... в понедельник, – смог наконец-то говорить Иван, – когда металл в цех завезли... Я мотор поставил! Ах-ха-ха-ха!..

– Анархист!!! – почти прокричал уличительно Утюгов. – Да не в вас, долбанных электриках, теперь уж дело. Важно, что фундамент зря переделывали. Моя взяла! Повесят не вас: пожурят только, если до вас будет...

Иван продолжал смеяться, делая неопределённые возгласы.

– А знаешь, кто распорядился?

– Какая разница?!

– Э, нет! Большая! Ваш главмех! Он сейчас и за энергетика, тот в отпуске...

Утюгов разом замолчал. Потом обратился к Ивану, как если бы тот и не слыхивал об анархизме:

– Боже мой, Иван! Что творится в этой земной жизни! – тут Утюгов опять двадцать три секунды помолчал. – Да как же он удосужился? Ведь так можно и... Да как можно?!..

– А родной-то мотор досыхал, шкив надо было ещё посадить на него... В общем, утром бы мотор уж стоял. Я дежурю, входит Вдохновенный ваш. Так вы его зовёте? А есть, говорит, ещё семикиловаттник? Я говорю, мол, есть, да только мы привыкли родное ставить, а то, бывает, крепление не подходит или что-нибудь ещё – зачем башку ломать?! А он: «Не разговаривать!» Туда, мол, шкив набей, и чтоб через два часа тот мотор был на прессе, проверю!.. А, ещё сказал: «Разболтались!». А мне-то что? Поставил, вот... А была бы анархия – послал бы я вашего Вдохновенного сам знаешь куда: на три фазы! И не трясло бы ваш пресс... Не-ет, от всякой власти один вред, громадный вред человечеству! Мотор-то менять будем? Тогда пошли, власть! А то мне ещё в магазин надо сбегать до закрытия.

– Винный отдел до семи только.

– А грузчик – до закрытия! И после, когда сторожит... Пошли!

Они ступили с лодки прямо в Прометееву Гарь-море и вброд зашагали по своим позициям: живучий анархизм – в электроцех за правильным мотором, а коммунизм вместе со своими ошибками роста – к разгаданному наконец-то дисбалансу и зря переделанному фундаменту.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» декабре 2024 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: