Dominus

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за декабрь 2022:

 

На чтение потребуется 5 часов 30 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Вспоминается, как темнота на улице сгущается, перемешиваясь с пеленой падающего снега, и во всём этом тумане рассеивается свет уличного фонаря, падающий на моё тщетное желание прочитать какую-то книгу у неё дома; я хотел попросить её включить свет, но она как-то увиливала: вероятно, экономила. Так ничего там и не было прочитано. Помню, мне показалось это очень интересным, что я не смог прочитать книгу из-за того, что она боится тратиться на электричество: условия диктуют свои безапелляционные порядки. Масса людей не имеет права что-либо читать из-за совсем простецких ограничений. Впрочем, трюизм.

Она лежала поодаль меня и что-то рассказывала, распластавшись по всей кровати, сверкая устремленными ввысь глазами:

– Я недавно узнала, что Чаплин и Гитлер родились в один день. Удивительно, да? Между ними столько совпадений. И усы, и день рождения. И то, что они как бы противоположности друг другу. Один верхушка гуманизма, – я уверен, выдернула эту пышность из прочитанной статьи, – а другой навсегда символ человеконенавистничества. Ещё, это уже я сама подумала, Чаплин ведь настоящий художник, а вот Гитлер им хотел стать. Вот.

– Интересно, – твердил я, – значит, ты Чаплина любишь?

– Ну, я один фильм только смотрела. А так... Как сказать.

– Значит, Гитлера?

– Брось ты, – чутка изменившись в лице, пролепетала она.

Меня радовала её наивность. Все женщины были со мною наивны: им нравилось это делать, нравилось изображать из себя наивных, но я всегда понимал, всегда видел с психоаналитической уверенностью, что они лишь разыгрывают театр. Поэтому радость омрачалась чем-то... Скажем так, вечным.

– А что там прочитать пытался?

– Твою же книгу. Она на полке лежала.

– Ах! – она зачем-то глянула на полку, хоть в темноте её не было видно, – это не моя, а мамина. Я другие читаю. Давно она её оставила.

– У мамы неплохой вкус, значит. Это была «Госпожа Бовари». Читала её? Я когда-то читал.

– А про что она?

– Про куртизанку. Куртизанку-идеалистку, которая вступила в брак, ей наскучил он, а она, вся начитавшаяся романтических романов, хотела чего-то сентиментального, страстного. И пошла налево.

– Печально.

– Раньше читать сентиментальные романы было низким делом. Считай, она – современная глупая дурочка, каковых полно в интернете, которые занимаются всяческой ерундой, ослепляя себя выдумками. Это феминистки и другие мечтательницы, любящие принимать желаемое за действительное. И какие же они токсичные, тупые и агрессивные: ну, собственно, как сама Бовари.

Её это несколько покорёжило. Предполагаю, что она приняла мои слова на свой счёт, но не возникая. Внезапно меня захлестнуло воспоминание о заранее купленных презервативах. Тягостное молчание удвоило моё раздражение и я зло выпалил:

– Чего ты молчишь!?

Её точно ошпарили кипятком. Она отстранилась и вопрошала:

– Ты чего? Что ты злишься? Не я ведь тут говорю, что феминистки тупицы.

Бедняжку задели мои слова! Только оттого, что я сразу понял, как её задели мои слова, я сложил оружие и воздержался от дальнейших нападок, сказав, что пора спать. Но воздержался вовсе не из-за снисхождения, а из-за упоения – зыбкого и убогого упоения, готового смениться дисфорией и даже поспособствовать ей. Она опрометью успокоилась и всё-таки удосужилась меня обнять. Кажется, она совсем не понимала, отчего я выпалил столь резко это. Господа, скажу лишь вкратце, ведь это не особо интересно в деталях: по какой-то инерции мысль о презервативах пробудила во мне мысль про её бывшего, а маленькое упоение отступило, как и всегда. Я не знаю, как это объяснить. У меня есть какой-то архетип: её бывший муж представлялся мне почему-то куда более властным, злым, чем я. Куда более опасным. Куда более могущественным. И я всегда представлял, – и с другими женщинами, – как они сплетаются воедино с этим демоническим существом и даже радуются, что оно их угнетает. Они с ним как-то смутно счастливы. Всегда представляется, что угнетение происходит пусть и безропотно, но со слезами. Вероятно, эти слёзы уже мои. Итак, мне захотелось над ней поиздеваться; я перевернул её на живот, водрузился всею тушей на её хрупкое тельце и стянул трусы, – я хотел проникнуть не в место, уготованное нам природой, а в место, уготованное нам раскрепощением, а также пресыщением уготованным природой. Однако наступление моё захлебнулось и рукою она постаралась направить его в тривиальное местечко, – и злоба моя была не столь сильна, чтобы воспротивиться и продолжать упорствовать.

Моя дисфория. Моя дисгармония. Моя маленькая болячка, сопровождающая меня с самого начала моей сознательной жизни; она затаивается, пребывает в ремиссии, но стоит чутка надавить – и она никак не отвяжется, болью и метастазами поражая всё в моём теле. Был бы я хоть чутка литератор, всю бы книгу соткал из одного лишь этого ощущения, господа. Вечная досада, маленький раздражённый нерв. Неописуемое множество негативных эпитетов, парафразов, аллегорий, метафор, всякого тропа, – ничего, ничего не опишет это чувство подлинно, какое оно есть на самом деле. Господа, я всегда, а особенно в моменты любви, ощущал себя невыразимо мучительно. Это и телесное ощущение, а не только душевное: боль охватывает всю грудную клетку, мысли плодятся и роем пчёл проносятся в голове, беспросветной пеленой подёрнув сознание; отчаяние либо приковывает к кровати, обезоруживая что-либо делать, либо наполняет гневом, неумолимым гневом, с каковым берсерки мчались на своих врагов. Но мой гнев не слепота, вовсе нет: мой гнев есть апофеоз зрячести. В целом, мне кажется, не бывает такого психоза, который не был бы связан с чистейшей внутренней правдой – правдой, что не по душе, правдой, что мучает, правдой, что опоясывает горло верёвкой или сжимает ладонь в раскалённый кулак, – последнее это в моём случае.

Наверное, кое у кого из вас возникает вопрос, жалел ли я её; и кое у кого уже есть преждевременный ответ, что нет, я не жалел. Не спешите, господа! Я её жалел. После рассказанной мне исповеди я укрепился сильнее в том, что она для меня своего рода дочь. Но долго смотреть на неё, как на миф-дочь, я не мог: моя безупречная память, моё паршивое жизнеощущение и мой вечный каприз из-за неидеальности в иной раз доказывали, что правят балом. И я вспыхивал. Скажу так, нельзя любить по-настоящему, при этом не опустившись. И не каждому по нраву этот нижний уровень, хоть он единственный допускает любовь.

На следующие выходные, когда Медее надо было поехать к своей матери, я пошёл к Сергею; мы молниеносно осушили две бутылки вина и, вспоминаю, с Сергеем случился какой-то психоз. Он серьёзно сплёл свои пальцы, покоившиеся на коленях, и буравил меня взглядом исподлобья, то и дело понуро опуская его.

– Снова не спал нормально, наверное. Я всё думаю. Думаю, думаю. Вообще часто думал, тебе лично сейчас только показываю, до этого не показывал. Ты мне силу внушаешь, брат. Ох, если бы не ты! За это тебя-то и уважаю. За то... Я вот думаю. Ну отчего? Отчего эти падлы предали меня такому беспричинному игнорированию?

– Не всем по душе, когда ты им рассказываешь пьяный про Ильина.

– Я пьяный рассказывал про Ильина? Ну, впрочем, это ещё не Шопенгауэр...

– Не тот народец, чтобы о таких вещах с ними говорить. Позвал выпить – они тут же. Они ожидали вписку, а ты им предложил лекцию.

– Ну, это я! – мне кажется, его эго чутка тешилось моими словами. Чтобы умерить его радость, я сказал кое-что ещё:

– У тебя язык тогда заплетался. Все смеялись даже.

– О... Чёрт. Ну, в целом-то, вообще без разницы на них. Это правда – не тот народец. Дикари. А я рассказывал-то про Наташку? – Ему стало невыносимо обидно.

Я ответил, что да.

– А-а! Из головы вылетело, что рассказывал.

Меня нестерпимо раздражала его боль. Меня раздражало, что всё это произошло, – что он так страдает из-за этой глупости. Меня раздражало, что он может страдать из-за этого и что его могут довести до такого. Для нормальных людей встреча с такими вещами проходит непринуждённо: они закрывают глаза на такое. У них есть внутренний постулат без огласки: сам виноват. Как же сильно я хотел предаться этому сам виноват! И всегда только лишь сам себя мучил этой фразой, а не успокаивал, как это делают другие. Другие – это всегда твердолобо, это всегда непринуждённо, это всегда правдиво, пусть и чересчур глупо и алчно. Я скажу вам, господа, так: нет ничего ещё мудрее народа. Ни один философ в столь полной мере, как народные идиомы, фольклор, пословицы или другие догматические фразочки, жиреющие на сальных устах народца, – не может показать вам правду бытия: послушайте любую мать, успокаивающую свою брошенную парнем дочь, говоря ей избитую фразу: «будут и другие женихи, не стоит убиваться из-за одного». Ох, у неё есть правда! Но разве может сколь-нибудь чувствующий человек согласиться с таким раскладом, что будут и другие? Ему же, сверхчувствительному, как зияющая рана, человеку, непременно нужен один и навсегда, никакие не другие. Или вот, господа: послушайте, что думает народец про бездомных. Всё у них очень просто: прошли мимо смердящего бездомного и подумали: «сам виноват». И всё сразу легко у них стало, они ни на минуту не сомневаются насчёт того, действительно ли развились до цивилизации, а не просто окружили себя бетоном, защищающим от джунглей, но по факту лишь заключающим в бледно-холодное, стерильное обрамление врождённые джунгли. Никаких тебе нервного напряжения и боли, заставляющих Ницше прильнуть к избитой лошади и обвить нежно её шейку руками, плача в шерсть. Никакой тебе самвега Гаутамы, побуждающей его принять схиму, аскезу, неккхамму! Нет, всё стабильно и просто у них. Не стоит критиковать людей за это: они просто живут по естественным принципам. Любой, кто отважится оппонировать раскладу бытия, – непременно закончит жизнь клоуном, либо полностью забытым, либо же с ореолом славы в кругах таких же клоунов, или же каких-нибудь эстетов. Ох, нужно возглавить этот расклад бытия!

– Ты серьёзно так плачешься из-за того, что ты просто не понравился шайке дурачков? – твердил я, заставляя морщинки на его лице грустно змеиться.

– Чего?.. Да нет, вовсе нет... Мне без разницы на них...

– Но ты много про них говоришь.

Малость обидевшись и покраснев, он промолчал с минуту и, чтобы перевестись с этой темы, начал о другом, встав и снуя по своей квартирке, изредка останавливая свой взор на окне.

– Ты мне лучше скажи, народ – возможно поменять?

– А?..

– Возможно ли все вот эти лица поменять? – говорил с укором, смотря в окно.

– Кто менял, того сначала заклевали вороны, а потом и распяли.

– Я не идеалист, чтобы по-христианскому, по-прометеевски хотеть менять. Я о том, возможно ли такое, чтобы люди сменились с этого неудачного плода большевизма и вернулись к идеальному своему состоянию. Ну это ещё большевизм только, а сейчас Россию ждёт другая катастрофа. – Он промолчал с минуту, а потом отчеканил: – Запад, собственно. Уточняю. Современный запад. Мы упустили Наполеона, кое-кого ещё, а тут внезапно, как запад сам сгнил, тянемся к нему. Любовь к гнили такая, что ли? В общем, скажи мне, народ – поменять?

– Не поменять.

– Значит, жить с этими лицами, каждодневно зная о энтропии?

– Каждодневно знать о энтропии.

– Знать про малолетних шлюх, дегенеративное левацкое искусство, вырождение нации?

– Бежать в лес тогда.

– Лес-то хорошо. А Россия?

– А что с ней? – пробасил я.

Он взглянул на меня.

– Что с ней? – шёпотом молвил он, – это интересный вопрос. Сам иногда задаюсь вопросом, а что всё-таки с ней? А с ней ничего. Та Россия, которую я оплакиваю, уже не существует. Не стоит становиться некрофилом, как старики, вспоминающие о покинувшей их эрекции, которая так их радовала при Брежневе, а сейчас...

Отстранившись от окна, и вновь зашагав по комнате, слегка пошатываясь, он еле слышно бубнил себе под нос о том, что ничего уже не понимает.

– Сегодня нет ничего зазорного, чтобы щеголять своими задницами и вести себя как шлюхи в тринадцать, – твердил он, – нет ничего зазорного в том, чтобы спиваться, закуриваться. Декаданс чёртов! Наша эпоха – это танец на костях великих эпох, – его мысли вновь путались и, казалось, он вновь не понимал, что городит, – жалко, что вино кончилось. А я, получается, лицемер, так? О, это упоительно. Очень хорошо иногда побыть лицемером и наслаждаться этим. Так душит правда всегда! Хочется чуть-чуть лжи, брат, понимаешь? – я кивнул, – а слушай, брат, раз ты всё-таки всё ещё с ней, что я совсем не могу понять, так пригласи её сюда. Поболтаем. Мне скучно.

– Посмотрим.

– А всё-таки, брат, скажи мне, – он тянул улыбку, – а зачем всё-таки ты всё ещё с ней?

– А твоё-то какое дело?

Он развёл руками, но продолжил штурм:

– А то, что, брат, она дырка. Не ошибайся на её счёт. Не таких достоин! Не таких! А других и нет! Дырка и всё, слышишь? Пустышка. Мясо. Её муж бросил за дело. Правильно сделал, что бросил. Тупая, ограниченная... Я её чуть-чуть знаю, брат. И тебе, тебе сразу же и сказал, чтоб не ходил к ней. Унижать, использовать – хорошо! Но не эту. У неё ребенок, она обязательно что-нибудь потребует... А зачем дал аккаунт? Всё думаю тоже, зачем же я дал? Ох, это сложно, брат. Это целая достоевщина внутренняя происходит. Какой-нибудь Фройд... Ты знаешь, что правильно именно, как я сказал, а не Фрейд? А все говорят Фрейд... Я знаю, что Фройд, а всё равно...

– Ты пьяная скотина, не понимающая, что несёт.

– Это так! – чуть испугавшись, воодушевлённо промямлил он. – На место поставил! А всё-таки скажи. Ты со мной согласен насчёт неё?.. Согласен же. Согласен, брат.

Я встал и решил уже уходить; нотки благоразумия диктовали мне именно уйти, ведь ничего с пьяного идиота нельзя взять, – унижать в ответ уже не стоит, ведь он и без того унижен. Он нагнал меня и взял за руку.

– Ну, прости, прости меня, брат. Пьяная скотина, вот кто я! Я себя теперь ненавижу пуще прежнего.

– Иди проспись.

– А ради чего? Чтоб завтра на работу? Да осатанел! Я не этого хочу, – он отстранился от меня и припал к стене, – тупая идиотка. Если бы не эта тупая идиотка, то всё бы получилось. Я про мать, – посмотрев на меня, прояснил он, – ох! Ну, без разницы. Просто излить душу хочется. Я, брат, пьесу написать хочу. Там будет про Македонского и Кампаспу. Ну, и Аристотель, конечно. Приходит к Македонскому оракул и говорит ему, что он создаст великую империю. Сашка-то рад, но оракул добавляет, что после смерти она обязательно будет разрушена. И Александр начинает рефлексировать и думать, стоит ли вообще игра свеч, чтобы напрягаться ради империи, которая обязательно падёт после него. И он решает впасть в разврат с гетерой Кампаспой, ведь будущее абсурдно. Аристотель уговаривает его перестать к ней ходить. Увещевает, приказывает, а в конце, как в легенде, показывает суть Кампаспы, когда она его унижает перед Македонским. Потом Македонский, поняв бренность разврата, всё-таки решает быть полководцем и захватывать земли.

– Соглашается, значит, на алюминиевые огурцы в брезентовом поле.

– А?

– На абсурд.

– Нет. Македонский решает сделать всё, чтобы она не была разрушена. Он идёт против прорицания оракула.

– Пиши, а я пойду. Проспись.

– Не уходи от меня сейчас-то. И не напишу я уже. Рассказал тебе и хватит. Писать не умею. Кому я нужен-то, простой курьер? От меня люди-то простые бегут. Ни то, ни это. Ни туда, ни сюда.

– Таки плачешься.

– Плачусь. Весь мир обидел. Бедный Сергей! Ненавижу себя. Я себя теперь ненавижу, что аккаунт ей дал. Я же, получается, посредник! Ты знаешь, почему ты её сейчас ...? Потому что я тут посредник. Ох, какой бред, что я посредник для этого! Это чисто морально тягостно, брат. Понимать, что я тебя практически подставил. Это неэтично, некрасиво глупо. Вечный посредник.

Я уже разворачивался и направлялся к двери, как он вновь настиг меня и не хотел отпускать. Он обнял меня и припал к груди, сопя нечленораздельно что-то в грудь:

– Ох, брат, homo homini lupus est! Но разве нельзя обнять друг друга двум запуганным и непонимающим ничего людям? – он отпрянул от меня и, взбодрившись, пролепетал: – Прости за сцену. Я с ума схожу. А ты куда собрался-то? Прав лишат, будешь как я – пешком!

– Я вполне трезв, чтобы водить.

– Или пойдёшь к ней?

– Да что ты так зациклен на этом?

– Не знаю! Просто скажи одно. Мы враги?..

– Вероятно, да. Я Доминус, палач. А ты – жертва.

– Доминус... Отчего враги-то? Гм! Кажется, оттого, что сама жизнь так распределила. Ты тоскуешь – и ты как «Демон сидящий» у Врубеля. Я тоскую – и я мерзкая, завистливая гнида. Какая же разная тоска, однако. Идеал! А я?.. А я тебя, брат, люблю. Я это говорю пьяный не от алкоголя. Нет, вовсе нет. Я это говорю опьяненный Дионисом – тобой! Ты всех вакханок забрал. А мне остаётся что? Ни одной, хе! А я сам всё думаю, отчего дал ей аккаунт твой в таком помутнении. Можно предположить, что с недосыпа, как-то по-инерции. А может, что-то глубже. Определённо глубже. Может, я по своей природе действительно лишь посредник? Для чего-то. Это не только с тобой ведь. Я тотально, я онтологически, я экзистенциально, я апостериори, я априори посредник. Всего-навсегда фундамент для кого-то. Вот ведь юмор, брат, ты сделаешь что-то не по правилу, то есть не согласно высшим целям, а всё равно – высшее что-то! Ты можешь быть лицемерным, тебе это с рук сходит. А я?.. Ох! А я! Вечное «а я!» Кстати... А ведь ты и не знаешь, почему ты для меня идеал! А я так скажу. Ты идеал для меня потому что делаешь то, что не могу позволить себе я. Всё очень и очень просто, брат мой. Вот я тебе и сказал. Настоящий мужчина! Попользоваться – и уйти! А мне остаётся тосковать, фрустрировать. Я ведь, получается, маргинал. Ни туда, ни сюда. А всё из-за кого? Хе! Всю вину на мать перекладываю. Вот такая я мразь... Я кое-что ещё скажу. Высшее общество... Высшее общество, которое обязательно наступит, высшее общество консерваторов, да даже уберменшей, гиперборейцев, настоящих русских – оно будет как ты! Чистым, красивым и, главное, добродетельным. А что общество высшее? Это общество, скроенное по принципу, заложенному в нас от природы. Лучший ген – всё! Худший – для нужд лучшего! Убивать низшее существо не стоит: его нужно поработить. Но не дать ему портить мир своим ресентиментом. Сегодня всё идёт ко власти угнетенных, генетических уродцев. Кривые зубы, косые носы требуют прав; дырявые девки агитируют за толерантность по отношению к их дыре. Нет! Я свято верю, брат, что наступит отличное время. Время светлых голов, время красивых ликов, время блондинов и голубых глаз! Пусть мои глаза карие, пусть я хоть новиоп, но ведь не во мне дело! Раз уж я посредник...

– Проспись, повторяю. Угомонись. Сопьёшься, станешь как тот дед, вонзающий нож себе в пузо. Делирий недалеко. Пить надо меньше.

Он закивал головой, семеня к своему дивану. Лицо окрасилось в землистый цвет, предвещающий обильную рвоту. Вспоминаю, что тогда я не сильно был удивлён этому театру одного актёра, в который он меня втянул. Сценки подобные я видел и до этого; разве что сильно смущало, сколь он был зациклен на Медее и моей любви к ней. Могу сказать точно, он укорял себя в душе за то, что поспособствовал мне сблизиться с нею, ведь, в конце концов, это унизительно, когда ты являешься посредником для чьего-то разврата. Ещё могу сказать точно: он ревновал. Как вы понимаете, господа, ревность его вызывала во мне смешанные чувства, – вечные чувства. И печаль, и триумф. Зря говорят, что третий лишний: третий-то и есть главная приправа для любви. Неспроста ведь выдумывали столь много сюжетов о любовном треугольнике, где всё достаётся лишь одному: человеку постоянно нужно маленькое соперничество, маленькая манифестация всеобъемлющего принципа. Нужен непременно хотя бы один тоскующий, один убитый, один растоптанный, один униженный и оскорблённый. Тогда-то и возникает подлинный триумф. Когда я ушёл (перед этим заставив его встать и закрыть дверь), я чувствовал себя по-настоящему Dominus. Господин! Скучающий господин; страдающий, миловидный идеал-Орфей, но играющий на струнах души, мерзкой души, природной души, – лёжа на берегу океана, заливающийся весь слезами. Кто же из нас не Dominus, тоскующий из-за неидеальности своего владения? Желающий намного больше, чем даёт этот мир? Заставляющий страдать близких людей своим капризом, обесценивающим все их душонки. Но зачем, зачем я радовался его боли? Dominus! Вечный сатир: ты хочешь лишь охотиться на нимф, при этом с обязательным условием – кто-нибудь будет наблюдать за твоим развратом. И нимфы будут только твои. Кто-то будет горевать. Что-то, господа, я слишком бросился в поэтичность, – мерзость, – поэтому нужно останавливаться. Продолжаем в прежнем тоне.

Тем же вечером меня одолевали мысли. Я сидел за столом, трапезничал своей неумело приготовленной дрянью, размышлял о Сергее. Еда никак не шла в горло, отвращая своим видом. Что же, думал я, правда жизни, происходящая перед моим носом, выказываясь в психозе дурачка, уставшего от унизительного положения в жизни, – так и будет продолжаться? Признаюсь: я очень незрелый в таких делах и даже в своём возрасте, по-нормальному подразумевающем сухость, степенность и так называемый здравый взгляд на вещи, – вместо всех этих обязательных качеств для существования в повзрослевшем теле, тоскующем единственно из-за больных суставов, я мыслил каким-то меланхолично-буддистским тоном. Вспоминается, как я думал: «Рядом происходит маленькое разложение тела, маранасати, здесь страдание». И эти мысли так сильно распалили меня, что, бросившись в краску, я кинул тарелку на пол и закрыл лицо руками. Но здесь ложь. Я боялся за себя. Здесь не было подлинной эмпатии к страдающему существу, ведь, снова же, невозможно страдать за слово, скрывающееся за кучей пропитанных телесной секрецией слоёв. Я страдал за одного себя: я боялся, что унижение может произойти со мной и что ОНО уже произошло со мной. И также думал, а что сделал бы на моём месте другой? Другой бы даже и не думал об этом. Это печалило. Печалило, что я не могу, как другой.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в декабре 2022 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: