Наследник проклятого трона

 

Lənətlənmiş taxtın varisi

 

Heir of the cursed throne

 

 

 

 

Страстно и долго молил Мазйяр Мутасима, стремясь пробить себе путь к его каменному сердцу. И что странно, он начисто позабыл о умерщвленных им некогда сотнях детей его врагов, и о их женах, невестах и дочерях, которые после гибели мужей, женихов и братьев становились трофеями не ведавшего жалости царя. Человека от животного отделяет разум и милосердие. Животные вместо разума обладают инстинктами, а милосердие им незнакомо. Человек, порабощенный желаниями и черствый к чужой беде, сроден дикому зверю. И так получилось, что один зверь в человеческом обличье взмолился другому человеку-зверю о милосердии.

Глаза визиря Абд-ал Малик ибн Зийята маслено блестели. История с табаристанским золотом увлекла его не на шутку. И к чему было этому тупице кади хорохориться и гордыню свою показывать?! У этого князя наверное таких тайных пещер навалом, думал он сердито напыжившись и бросая на кади ибн Дуада неприязненные взгляды. Нехорошо, кади, ох, нехорошо пинать ногами насущный хлеб, посылаемый самим Всевышним! Посмотрим, что скажет халиф. Надеюсь, он уважит меня, и свернет тебе башку то, за длинный язык! Может, самому вмешаться? И ибн Зийят нетерпеливо переступил ногами. В нем сейчас говорила кровь торговца. Несмотря на свою образованность и познания в науках, визирь отличался также и непомерной жадностью и черствой душой.

Аль Мутасим откровенно целовавший у всех на глазах Нехиду, нескоро оторвался от губ юной царевны. Он прищелкнул пальцами и рабы, поняв его без слов, поднесли халифу шербет в червонном кубке.

– Поистине, львы — львы из чаши. Их помыслы в день войны — об ограбленном, а не о добыче^[103], – произнес громогласно халиф аль Мутасим, и отпив из кубка несколько глотков, он приблизил его к губам Нехиды и заставил ее выпить весь остаток шербета. Затем наклонился и жадно поцеловал ее.

– О краса моя, ты подобна райской гурии. Отведите ее в мой гарем. Сегодня я осчастливлю эту рабыню своей милостью.

– Да славится наш амир-аль момин^[104] во веки веков! Да продлит великий создатель жизнь его пресветлости на тысячу лет! Да умножится его потомство и упрочится его слава, а вместе с ним и…

– Афшин!!! Это он виноват! Это Афшин подбил меня на измену! Сам я в жизни бы такого не совершил! Это он! Он! – голос Мазйяра перешел на визг.

Наконец-то! Халиф аль Мутасим немедленно перешел в наступление и бросив суровый взгляд на князя Уструшаны, веско произнес:

– Что я слышу, Афшин?! Ты был в сговоре с этим неверным? – он грозно взмахнул рукой, знаком веля ему молчать, но так как сипахсалар все еще пытался что-то сказать, то халиф взбешенно заревел: – Предать меня?! Тень Аллаха?! И это ты, кому я доверил свое войско, свою жизнь? Ты, кого я считал верной опорой моего государства? Эй, слуги! Схватите этого изменника! Я назначаю суд! И пусть самые уважаемые и почитаемые народом вельможи вынесут ему свой приговор! Отныне я умываю руки, Афшин! Я больше не стану тебя защищать!

Поднялся переполох. Халиф немилосердно стучал об пол тисовым посохом пророка, Мазйяр что-то кричал о своей невиновности, слуги тащили упиравшегося изо всех сил Афшина, а гаремные евнухи, торопливо накинув на голову царевны Нэхиды покрывало, тянули ее прочь из залы, а она плакала и звала отца на помощь. Сгоравшие от любопытства за душными бархатными занавесями придворные на свой страх и риск повытаскивали головы и наблюдали за происходившей вокруг них кутерьмой.

Одни тайно сочувствовали князю Уструшаны, других распирало от мстительной радости при виде этакого унижения бывшего сипахсалара, а кого-то интересовало лишь одно – где, в какой именно местности и пещере запрятал табаристанский царишка свои богатства.

Лишь хаджиба Ашинаса и Абуль Садж Дивдада не было среди них. Ашинас, заранее знавший о планах халифа, везиря и кади насчет устроения ими очной ставки Афшину с Мазйяром ибн Карином, притворился тяжело больным и не явился во дворец. Ему казалось, что таким образом он сможет сохранить свой пошатнувшийся имидж или хотя бы не дать повода недоброжелателям поторжествовать на его глазах.

Но Абуль Садж в отличие от хаджиба находился в более злополучном положении. По негласному приказу верховного кади он был арестован и брошен в темницу еще до начала аудиенции. Ему предъявили обвинение в соучастии и заговоре, устроенного Хайдаром ибн Кавусом. Юноша должен был предстать перед судом, как и его покровитель Афшин.

Через неделю приготовлений и тайных совещаний во дворце аль-Джаусак начался суд над опальным князем Хайдаром ибн Кавусом. Вместе с визирем Мухаммедом ибн Зийятом, в радостном предвкушении потиравшего по старой привычке ладони, с ним качестве судей выступали верховный кади Ахмед ибн Абу Дуад и эмир Багдада, Исхак, сын Ибрахима.

Мазйяр, некий первосвященник-зороастриец, затем комендант пограничной крепости из Согда и еще два человека, происходившие из той же провинции, присутствовали на суде в качестве свидетелей. Последние были вызваны для дачи показаний первыми. Они обнажили свои спины, и все увидели свежие следы побоев.

Визирь спросил Афшина, знает ли он этих людей.

– Да, − ответил Афшин. – Эти люди устроили мечеть в одном из храмов Бунджикента, столицы моей Уструшаны. Они выбросили из храма идолов и потушили священный огонь. Но, как вам уже известно, существует уговор, по которому народу Уструшаны позволено беспрепятственно исповедовать религию своих предков. Поэтому я велел высечь их плетьми, чтобы успокоить недовольных их проступком жителей Уструшаны.

Но ибн Зийят вновь бросился в атаку.

– В аль-Матире, в твоем дворце, была найдена одна книга, украшенная золотом и бесценными драгоценными камнями. Я не собираюсь перессказывать содержание того богохульства, каким напоен каждый лист этой мерзкой рукописи. Но что ты ответишь на это верховному суду?

– Это книга называется «Зуравой»^[105], − ответил Афшин, − она досталась мне в наследство от моего отца, царя-Кавуса. Зурава полна не ересью, а мудрыми изречениями. И кроме того, эта книга настолько красива внешне, что мне жаль было расставаться с ней. Скажу так, я хранил ее в память об моем отце, и нет такого закона, запрещающего хранить вещи умерших людей.

Ибн Зийят и Абу Дуад, как обычно, незаметно переглянулись. Они оба ненавидели друг друга, но сейчас этот факт не мешал им то и дело искать друг друга взглядами. И их к тому же объединяло единое желание − поскорее добить и уничтожить Афшина.

Абу Дуад махнул рукой, унизанной перстнями.

– Приведите дастура^[106].