Родина песен моих

* * *

Беркуты возвращаются,
взламываются реки.
Громче гудки, слышней голоса.
В рыжем, как хорь,
и в белом, как лунь, человеке
синие-синие намолаживаются глаза.
Где они, тонны тысячелетней хмури?
Нет их и не было никогда.
Ветер – груб и заносчив,
как лейтенант из Даурии,
встречные останавливает поезда.
Вихри солнца!
Гул молодой свободы.
Каждому дереву грянул срок.
И чернокорые березы из Нерчинского Завода,
как декабристские жены,
светло
стоят вдоль дорог.

Русь и нерусь

Русь и нерусь к святому колодцу придут.
И по пояс стоят, отражаясь в колодце.
Отраженье колодца сквозь космос несется.
Звезды дикие синюю пряжу прядут.

Из видений проселков, берез и дождей,
из весеннего поля, веселых веснушек,
летописцев, считающих годы кукушек,
космонавтов, священников, разных людей.

Спит вода, истолченная лунным пестом,
и колодец, как ступка, вздыхает протяжно.
Нерусь четки считает и думает важно.
Русь молчит, осеняя пространство крестом.

Здесь не сыщешь на всех одного мудреца.
Кто ж прочтет современную страшную повесть?
Так о чем Вы, зеркально, в колодце по пояс?
Мысль не вижу, одно отраженье лица.

Мысли нет – слова нет на устах у Христа.
Нет звучанья вселенского звездного хора.
Русь и нерусь стоят перед ликом террора.
Его имя внизу и вверху – пустота.

Ханотрак семиустый

       (восточная легенда)

Накадили ему фимиама
про отца да славянскую маму,
что в роду полонянкой была
под крылом у степного орла.
Ничего он не понял про это,
про тончайшее облачко света,
что дрожало под острым крылом.
Все отверг и пошел напролом.
Худосочный потомок славянства,
он прошел сквозь такие пространства,
где не сыщешь возвратных следов,
и дошел до Эдемских садов.
В тех садах было столько газелей,
райских яблок, восточного зелья,
воздух негой цветов трепетал.
И блистал надо всем пьедестал.
Там дремало надмирное око,
в иудейской ермолке пророка.
Даль исчезла, но блазилась близь –
власти пирамидальная высь.
Ничего он не понял про это.
Не спросивший не знает ответа –
что пред ним? Он из чаши испил
и на камень ногой наступил.
И вскричала Великая Матерь:
– Будь ты проклят, поправший судьбу.
И ее подвенечное платье
шевельнулось в гранитном гробу.

* * *

Божий храм воссиял над землею,
освещает её красоту,
крест в душе не порос трын-травою,
Бог прости нас – вернулся в Читу,
слушать сердцем сей гул величальный
ныне, присно, в грядущих веках
над пасхальной зарей в Забайкалье –
звон малиновый в колоколах.