Равноставы великого «Слова»

 

 

 

И-эх, какое же это страшное занятие – русская литература! Вот чуть не угодил в тюрьму…Всё лето перекладывал эпизод «Слова» про побоище-поражение русичей Игоря. Дважды ночью вскакивал со сна, будил жену, кричал, вопрошал: «Где Игорь? Ему надо во-он на тот холм. Там же Буй-Тура, брата, взяли в кольцо. Где Игорь-князь?»

 

Жена купила какие-то «успокоительные» таблетки. Не помогают.

 

Вчера был в Ононском районе. За Ононом, где самые дикие кочевья Азии. Разругался с кинооператором, моим лучшим другом-хранителем. Разругался по поводу его лени – снимает «от пуза» – то есть мёртвой камерой на груди, не согнётся, не ляжет в траву, не вскочит на крышу машины, не заберется на столб коновязи. А зачем мне такие мёртвые съёмки?

 

Он от злости на меня стал сжимать кулаки. Счас начнётся рубка – кто кого? Тут на моё горюшко под ногами оказывается какая-то полоса железа. Может быть, распрямлённый обруч от тележного колеса. Меч! Я хватаю его. О, как уютно приняла его ладонь, как ловко он устроился, как ласково отошел вправо и вниз локоть, как развернулось назад для размаха правое плечо – я увидел загорелую шею кинооператора,  рубану – отлетит головка, как баранья башка…

 

Есть же Бог на земле. В последнюю секунду перед ударом я сломался. Выронил «меч», сел на колени и заплакал:

 

«Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!»

 

Вот она, славянская память меча в руке. Спасибо, что Толстой с его даром убедительности так сумел написать о падении Анны на рельсы (немного отстранённо, он же, Лев, сидел на берегу великой реки русской жизни и наблюдал, как по ней плывут люди, события, горе горькое и счастье сладкое) и спокойно, вразумительно описывал сие. Поэтому мало впечатлительных женщин последовало примеру Анны. А если б это описал Франсис Скотт Фицжеральд в своём романе «Ночь нежна» (он там, как автор, не сидит на берегу великой реки американской жизни, он плывёт вместе с людьми и событиями, с горем горьким и счастьем сладким, он азартно и впечатлительно рассказывает, как надо поступать человеку). Слава Богу, он вразумил Фицжеральда с его талантом впечатлительности не написать ни одного эпизода жестокости. Сколько бы смертей прибавилось в мире!

 

Тот же, жестокий в борьбе за власть, Владимир Мономах написал Олегу: «Не бегай более, пошли с мольбой к своей братии; они тебя не лишат Русской земли…   Меня принудил написать к тебе сын мой, которого ты крестил и который теперь недалеко от тебя; он прислал ко мне мужа своего и грамоту и говорит так: сладимся и примиримся, а братцу моему суд пришёл; не будем ему мстителями; возложим всё на Бога; пусть они станут перед Богом, мы же Русской земли не погубим. Я послушался и написал: примешь ли ты моё писание с добром или поруганием – покажет ответ твой. Отчего, когда убили моё и твоё дитя перед тобою, увидевши кровь его и тело его, увянувшее, подобно едва распустившемуся цветку, стоя над ним, не вник ты в помысел души своей и не сказал: зачем я это сделал? Зачем ради кривды этого мечтательного света причинил себе грех, а отцу и матери слёзы? Тебе было бы тогда покаяться Богу…»

 

Потрясающий человеческий документ, крик израненной русской души! Вот что надо помещать в буквари и «Родную речь», ведь это послание, вероятно, знал автор «Слова». Рискну сформулировать: «Слово» – гуманистическое произведение начальной русской литературы!» Текст подтверждает это:

 

Бились день. А на другой устали.
А на третий, в середине дня,
Пали стяги, не спасла броня.
И расстались братья на Каяле.
В грозной сече, в пыльной круговерти
Оборвало время стремена.
В этом диком Поле перед смертью
Не хватило русичам вина.
Пир кровавый завершив, дружины
Где гуляли, там и полегли.
Наклонясь, деревья затужили,
И поникли травы до земли…

 

*  *  *