HTM
Номер журнала «Новая Литература» за январь 2019 г.

Виталий Семёнов

Апогей

Обсудить

Сборник рассказов

 

Только умирающий от голода живёт настоящей жизнью, может совершить величайшую подлость и величайшее самопожертвование, не боясь смерти.

 

Д. С. Лихачёв

 

Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 30.04.2019
Оглавление

8. Лыжи Чапая
9. Больной и здоровый
10. Послесловие

Больной и здоровый


 

 

 

 

 

Сергей Павлович ещё раз затянулся и бросил хабарик на нечищеную панель. Он был расстроен: на мясные талоны выдали куру. Ну что это за мясо – баловство, не до деликатесов ведь сейчас. Сын, Ванька, теперь будет кривиться, не любит он, видишь ли, куриный бульон, лучше бы учился как следует, а не в харчах ковырялся. Жена, Светлана, опять будет нудить, что его, Сергея, не ценят, что он не может постоять за себя. Ох, глупая женщина, вчера бы её в кабинет к Попкову, чтобы послушала, угомонилась. Как почти весь их финотдел вызвали на ковёр к начальству. И распекали за из рук вон плохую работу, низкие показатели и упавшие прибыли. И в «займе победы» население не хочет участвовать, и билеты денежно-вещевой лотереи слабо распространяются, и за квартплату огромный долг у горожан вырос, и сплошная несознательность кругом. И в хвост, и в гриву, и по матушке их Попков склонял: «Товарищ Сталин и товарищ Жданов по ночам не спят, работают, за нас за всех думают, победу куют, а вы только баклуши бьёте, лоботрясы, мать вашу. Всех на фронт отправлю, раз не можете для страны прибыли извлечь из населения». Так и сказал – прибыль для страны из населения, понимай, как хочешь, страна для населения или население для страны. Работай как угодно, а показатели поднимай.

Светлана сегодня будет опять донимать, что концертов стало совсем мало в городе, сходить некуда, что спектакли почти не ставят. Что играют плохо, музыканты фальшивят, актёры текст забывают и на сцене в голодные обмороки падают. Баба-дура, ты даже не знаешь, что такое трудиться, домохозяйка по жизни, всем бы твои проблемы. Да попробуй же сама сыграй, когда от недоедания уже ни мозги, ни пальцы у артистов не шевелятся. Вот и извлеки из такого населения прибыль, если они все только о жратве думают и мрут как мухи. Эдак с ними и впрямь на фронт загремишь. Ох, тяжко.

Погода мерзопакостная, ветрина с Финского. Улицы нечищеные, совсем коммунальщики мышей не ловят, грязища кругом, мусор, нечистоты. Во что город превратили, всё загадили. Концерты, прибыли, да в этом бедламе быть бы живу, уж не до хорошего. На мясные талоны и то синюшную куру дают, а не мясо.

– Серёнька, Алимкин, ты? – Какой-то доходяга лезет обниматься. Ой, да это же Андрей Шилов. Жив, курилка!

– Андрей, привет. Ты же вроде, я слышал, на фронте был. – Сергей Павлович для приличия похлопал Шилова по спине и отстранился от объятий. Тоже мне брат ро́дный, всего-то бывший одноклассник, ещё не хватало лобызаться с ним.

– Был, Серёня, да комиссовали. Осколков, сказали, много в тебе осталось, не годный, контузия опять же. Да ну, это мелочи, ты-то как, семья, дети, трудишься где, с портфелем, я смотрю.

– Да, в исполкоме я, на фронт не взяли, говорят, здесь нужнее. В финотделе тружусь, вчера вот у Попкова опять был, на фронт просился, я ведь здоров абсолютно, но не пускает он меня, в тылу, говорит, ты рублём больше фашистов убьёшь.

– Ну, что ж, тоже верно. Фронт, он средств требует. А семья как, детки есть?

– Да, конечно, жену Светлана зовут, она в консерватории преподаёт, играет, сегодня вот на концерт в госпиталь вызвали. Сын отличник, в дружине сейчас в комсомольской трудится. А у тебя как, семья есть?

– Есть, да в оккупации они. В отпуск жена и обе дочки поехали в Белоруссию, к родственникам, в июне, ну, а тут, сам понимаешь. Не знаю, что и думать, а на фронт, сказали, точно больше не возьмут. Дохлый я стал, больной совсем, и осколки, и контузия, и дистрофию признали. Фабрика наша стоит, работы нет. Ну, с божьей милостью выберемся, освободят Белоруссию, и сразу поеду, своих найду. Всё нормально будет, выкарабкаемся.

– Эк ты, какой набожный стал, а в гимназии, помнится, на законе божьем карикатуры на боженьку рисовал, помнишь, похабник?

– Помню, Серёжка, всё помню, и как ты на меня наябедничал тогда, тоже помню. Да ведь мы ж то дети были не разумные. А про бога, Серёж, так на фронте, знаешь, весь атеизм с тебя как-то сразу слетает. Иной раз только на вере и держался, чтобы духом не пасть, не дать слабину.

– Да, конечно, тяжело там бывает. Жаль, не пускает меня Попков, приходится здесь, крысой тыловой быть.

– Ну, перестань, Серёня, фронт без тыла и дня не продержится. Здесь твоя передовая, здесь воюй, победа всё равно общая будет. Сейчас главное победить.

– А куда мы денемся, с партией, с товарищем Сталиным, мы, разумеется, победим. И Белоруссию освободим, и семью твою. И Гитлера и Мусоли́на к стенке поставим, что понатворили, мерзавцы. А ты, Андрей, кстати, что это держишь, фотографируешь что ли?

– Да, немного. Мне тут за орден денежку выдали, так я вот плёнку и фотобумагу купил. Поснимать хочу город, людей, после войны ведь интересно будет детям нашим, внукам. Как всё было, как тяжко победа давалась. Чтобы ценили потом мирные годы, на жизнь по всяким мелочам не сетовали. Время, оно, брат, удивительное явление, я даже стих написал недавно, вот слушай…

– Ой, Андрей, давай потом, мне по службе надо спешить. Ты где, всё там же живёшь? Давай я к тебе завтра вечером приду?

– Да, дорогой, давай, я завтра тебя жду. Лестницу помнишь нашу, где курили втихаря? Ну-ка, я тебя фоткну. Что, совсем некогда? Ну, подожди чуть-чуть, и побежишь, стих-то короткий, тебе первому прочту, слушай:

 

– А, Время, оно не в курантах,

Не в бое часов и не в стрелках.

В сердцах у блокад – фигурантов,

В минутных со смертию сделках.

 

И нет ни начала, ни края,

В желанье простом «просто жить».

Безвременье в судьбы впуская,

Хвататься за времени нить.

 

– Здо́рово, Андрей, молодец, извини, побежал. Завтра жди, приду твой орден обмывать. Пока.

Сергей перекинул портфель в правую руку, сделал несколько шагов, остановился. Обернулся, посмотрел на медленно бредущего Андрея. Доходяга, дистрофик, с контузией, осколками, орденом, семьёй в оккупации. Жаль его, выживет ли, жива ли его семья, дочки в Белоруссии? А что, может и правда, плюнуть завтра на всё, да и зайти в гости с бутылочкой, вспомнить детство? Хотя, общие знакомые ведь говорили, что ненадёжный Шилов гражданин, года три назад даже привлекали его за что-то, политическое, вроде. Потом отпустили, но дыма без огня не бывает, неблагонадёжный он субъект. Нет, лучше не связываться, ну его к лешему, а бутылочку на Майские приберечь. Фотографирует он, ага, вот это подозрительно, надо будет сообщить кому следует, адрес он его помнит, пусть-ка проверят набожного орденоносца-стихоплёта.

И Сергей Павлович быстро зашагал уверенной походкой, всё дальше удаляясь от своего бывшего одноклассника. Больного и неблагонадёжного. И то подумать – дел невпроворот, некогда тут сюсюкаться с каждым. Квартальный отчёт на носу, жена скучает, сын-охламон от рук отбился, ни работать, ни учиться не хочет, а вместо мяса на карточки куру дали. Кругом грязища, того и гляди ступишь на дерьмо какое.

 

Андрей Шилов улыбался, как здо́рово, что Серёжку Алимкина встретил. Молодец он, большим человеком стал, важные вопросы решает, людям помогает. Вообще день сегодня хороший, удачный. В лабазе, помимо хлеба, ещё макарон на карточки получил и даже сахар. Фотоплёнкой и бумагой запасся, уже и снимки по городу сделал. А главное – весна! Пережили зиму! Это маленькая, промежуточная, но тоже победа. Ещё дует зябкий чухонский ветер, ещё сугробы по пояс, но весна, пусть и робко пока, начинает вступать в свои права. Кое-где из-под утоптанного снега на нечищеных дорогах начинает проглядывать асфальт, и обозначаются поребрики панелей. Город оживает, выходит из комы, жизнь продолжается.

Завтра надо будет на Невский отправиться, до набережной, если сил хватит, Сенатскую, Зимний поснимать, Исакий. Всадника, говорят, досками укрыли, а в залах Эрмитажа только рамы висят, все полотна спрятали, спасают. Зенитные расчёты по всей Краснофлотско-Английской набережной. Ничего, всё образуется, победим, восстановим, краше прежнего всё засверкает.

Только бы они выжили! Как он любит их, как молится по ночам, чтобы они выжили! У Зиночки завтра День рождения, пять лет исполняется. Значит, завтра Андрей угостит соседских ребятишек сахарком, весь отдаст. Сто пятьдесят грамм песка им на двоих, да будет праздник, настоящий День рождения! Может, на круглой Земле этот сахарок дойдёт, сделав круг, и до его доченьки? Они должны выжить! Иначе, зачем тогда жить ему? Анютке тринадцать уже, школ там, под немцами, наверное, нет. Значит, Татьяна, его умница, нежная и терпеливая жена, обязательно учит дочь всему, что сама знает. Они живы, живы, Андрей точно это знает, иначе и быть не может! Завтра сахарок детишкам, пусть празднуют.

Андрей устал, присел прямо на сугроб. Сейчас, сейчас, в ушах перестанет стучать, отдышится и дальше пойдёт, до дома совсем немного осталось. В парадной надо будет начинать прибираться, с соседями поговорить, кто остался, кто сможет, сообща. Сосуля с крыши висит опасная, набраться бы сил, может, завтра получится до чердака подняться, попробовать сбить ледяную хамку. Надо вставать – дел невпроворот. Дойти до дома, подняться к себе на третий этаж, отдышаться, кипяточку хлебнуть, дуранды запарить на ужин, соседей обойти, агитировать на уборку. Потом плёнку проявить предыдущую, а может, и напечатать фотки сегодня сил хватит. А завтра на чердак, потом деток угостить, поздравить Зиночку хотя бы так. Вечером Серёжка придёт, надо будет хлебушка подсушить, оставить для гостя, если что, и макарон сварим. Да, подъём, Андрюша!

Люди, Питер, родные – весна, жизнь!

У Андрея Шилова вскоре после встречи с одноклассником дома провели обыск, фотоаппарат и все плёнки изъяли. В сорок четвёртом, уже после полного снятия блокады Ленинграда, инвалид войны скончался из-за смещения осколка в области сердца. Из семьи Шиловых до Победы дожила только Зиночка, удочерённая сельчанами-поляками в глухой полесской деревне. После войны Сергея Павловича Алимкина перевели в Москву, на повышение. Там он вскоре звание и золотую звезду Героя соцтруда получил.

 

А, Время, оно не лечит,

Оно никудышный лекарь.

На ушко тихонько щебечет,

Что вовсе не друг человеку.

 

Время не штопает раны.

Сердце рубцуя, по новой.

Оно оголяет изъяны.

Оно низвергает основы.

 

Что дошло до нас в память о Блокаде? Несколько десятков дневников, половина из которых написана уже после войны, и почти все они прошли сито цензуры и отредактированы. Пара-тройка сотен фотографий, половина из которых отражает официальную хронику, про то, как: «Все ленинградцы, в едином порыве, плечом к плечу, отстаивая свой город…». Ну и, конечно, громадный официозный эпос, состоящий из «худлитры и кина про войну», в ура-победобесном жанре.

В почти трёхмиллионном городе, где была довольно существенная прослойка обеспеченных и образованных граждан, в городе, где производились и продавались тысячи фотоаппаратов в год, действовали фотокружки в школах и Домах пионеров, проводились регулярные фотовыставки различного уровня и ранга, в культурной столице страны, где важнейшим искусством было объявлено кино, то есть видеоматериал, за два с половиной года блокады в Ленинграде было снято лишь несколько сотен фотографий? Всё?

В городе, блокированном врагом, стремительно теряющем своё население, с кучами трупов, поначалу просто сваленных на кладбищах, не успевавшем захоронить всех погибших от голода и холода, в городе, где вся жизнь заключалась только в норме хлеба по карточке, где деньги почти перестали быть деньгами, а бриллианты менялись на кусочек хлеба или сахара, в парализованном, обстреливаемом, укутанном светомаскировкой, неотапливаемом, обесточенном, обезвоженном, а значит, и вынужденно загаженном, голодном, промёрзшем Ленинграде, населением, доведённым почти до каннибализма, делались многие тысячи фотоснимков. Где они?

«Кина не будет», решили вожди. Фотоаппараты у населения реквизировались, снимки и фотоплёнка, за редким исключением, уничтожались. Найденные дневники шли под пресс цензуры и пропадали безвозвратно. Несколько лет после Блокады и войны замалчивалось количество жертв и все ужасы, перенесённые Ленинградом. Когда уже совсем скрывать стало невозможно, то стали преподносить это как зверства проклятых фашистов, которых всё-таки одолел город Ленина, под руководством партии и премудрого вождя. Потом вождя забраковали и вычеркнули, спустя тридцать с лишним лет забраковали и партию, а город отмыли от имени Ленина.

Но многие документы времён Блокады до сих пор засекречены. Что можно сейчас скрывать? Уже не осталось в живых никого из тех, кто создавал и подписывал эти документы. Потомки не несут ответственности за действия предков, но они должны знать правду, чтобы делать выводы и не повторять их ошибки. Чего ещё ждать, столетнего юбилея, поздно не будет? Почему мы до сих пор не можем знать полной правды о Блокаде, какой бы она ни была?

Недостаток или искажение информации всегда порождают мифы. «Ананасы и эклеры Жданова» такой же миф, как и «Все ленинградцы, в едином порыве, плечом к плечу, под руководством…». Два противоположных полюса одного и того же. Оголодавший до предсмертной черты человек может от малейшего запаха пищи возбудиться до галлюцинаций, иногда галлюцинации бывают заразными и массовыми. Конечно, никто из партийно-хозяйственного руководства, никто из членов их семей не умер от голода, это правда. Но и роскошных пиров и балов у них тоже не было. Суровые реалии любого осаждённого города – элита всегда имеет лучшее обеспечение, чем основная масса осаждённых. Так было почти всегда и почти везде. Весь ужас и трагедия в том, что в блокадном Ленинграде эта разница обозначала черту между жизнью и смертью. Весь ужас и трагедия в том, что элитой тогда были люди не самые лучшие и достойные, а самые приспособленные и нужные той уродливой социальной системе, что почему-то называлась развитым социализмом. Весь ужас и позор всем нам, в том, что мы и сейчас не имеем полной, а не только официально назначенной, информации о Блокаде. Время, оно не лечит, болезнь продолжается.

 

 

 


Оглавление

8. Лыжи Чапая
9. Больной и здоровый
10. Послесловие

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

17.07: Максим Хомутин. Зеркальце (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за январь 2019 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2019 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!