Рыбакрыбака, благодарю !

Строго говоря, большая часть моих текстов - вообще не проза. Верлибр или стихотворения в прозе, наверное. Я их проговариваю (наборматываю, как шаман) на ходу, под дыхание и шаг. Там нет случайных слов; например, пятисложное ‘оборотилась’ (а не ‘обернулась’) - растянуто специально, чтобы описать эффект работы стробоскопа в ночном клубе, когда динамика раскладывается на статичные картинки.

Мешков писем я не ожидаю; одному, двум, пяти читателями понравится - по-настоящему понравится - уже хорошо.

Аверенков Дмитрий. Миниатюра «Лика».

...Щас мы тибя, маладой чилавек, быстро, раз-раз, и будет всё как в ателье, – говорил дядя Коля, – ты только не дёргайся и лежи спокойно. И смотри язык не прикуси, на вот, пожуй. С этими словами он сунул мне в рот мягкую пластиковую – кажется, крышка это была, я её потом нашёл, белую и расплющенную, в кармане рубашки, сестра встала рядом, и от неё пахло спиртом, это я помню, именно спиртом, а не перегаром, и она, и хирург были уже изрядно пьяны, когда срочным звонком их вызвали заштопывать меня заново. Так ночью набредаешь на двор, заваленный сломанными механическими собаками – чтобы днём не найти ни того двора, ни той улицы, просто ты случайно увидел то, что человек видеть не должен, просто показалось. А однажды оно из зеркала показалось, тогда я впервые увидел Лику настоящую, не ту мягкую пластиковую куклу-закати-глазки с десятком откидных черепных коробочек-причёсок, а настоящую, она примеряла новые глаза у маленького круглого зеркала, едва повёрнутого в мою сторону, а я, должно быть, вошёл неслышно, и за секунду до того, как она дёрнулась и звякнул пинцет в эмалированной плошке («Ой, это ты»), увидел, ЧТО было в зеркале – чей-то длинный косой клюв, но не костяной птичий, а розоватый, блестящий, с мелкими порами. Новокаин? Какой ещё новокаин, там три стежка всего, – услышал я из-за двери, но тут мир торопливо приладил отъехавшую дверь на место. Сестра взяла меня за руку – руки у неё были тёплые, с коготками, и я не понял сначала, зачем это она, я пока ничего не делаю, сказал дядя Коля (звяк, звяк), а у тебя есть девушка, есть, да, а как её зовут? Лика, – хотел ответить я, но тут тряхнуло машину и, зажмурившись от солнца, я увидел на багровом фоне белый расплавленный зигзаг, тектонический контур, крышка была мягкая, но твёрдая и никак никак никак не перекусывалась, ш-ш-ш, дыши глубже, всё хорошо, дыши глубже, это просто зеркало такое было – выгнутое, косметическое...

Алексей,
Из вашего ‘р.я’ понял только слово ‘Это’.

Ну иди поплавай.

Аверенков Дмитрий. Сборник миниатюр «Из глубины».

...Он громадный. Он величиной с дом. Весь шершавый, облезлый, облеплен ракушками. И когда набегает и сходит волна, он тяжело, с протяжным утробным стоном и скрежетом кренится набок, показывая обросшее тёмными водорослями дно и чёрную, тоже обросшую чудовищную цепь, которая его держит, уходящую на дно цепь, и когда вода с грохотом и чавканьем устремляется назад, в чёрный водоворот, он, снова выпрямляясь, издаёт долгий, отдающийся во всех его железных сцеплениях вой, рык Харибды.

Тогда я из последних сил, рывками, пытаюсь доплыть, достать, ухватиться за толстый, скользкий от водорослей поручень, за скобу, идущую вдоль его борта, хватаюсь и пытаюсь удержаться – но набегает следующий вал, я вижу громадные вросшие в железо заклёпки и обнажившуюся чёрную цепь, и тут чувствую, что меня тянет вниз, и скоба скользкая, и не удержать, и меня всего затягивает, впёред ногами, неудержимо вниз, вниз, вниз…

Аверенков Дмитрий. Сборник миниатюр и рассказов «Исполнение желаний».

– Вот, – грустно сказал я Гоше утром в школе, – какие-то уроды Буратину моего сломали.
– Теперь, – добавил я после паузы, – уж не знаю, что с ними будет.
– О да, – отвечал мне Гоша значительно, – теперь ты их отловишь по одному и…
– Да нет, – сказал я. – Мне их даже жалко, дураков… Сами ведь не знают, с чем имеют дело.
Гоша насторожился.
– Это очень плохая примета, – продолжал я, – это убойная просто примета. Хуже любой чёрной кошки. Буратино – это на самом деле Пиноккио, а его нельзя трогать. Ты разве не знаешь историю? Не эту байду про золотой ключик, а настоящую историю?
– Ну, – отвечал Гоша, – я что-то такое слышал…
И я рассказал настоящую историю про Пиноккио.

Одна старуха от чрезмерного любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась.
Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но от чрезмерного любопытства тоже вывалилась из окна, упала и разбилась.
Потом из окна вывалилась третья старуха, потом четвертая, потом пятая.
Когда вывалилась шестая старуха, мне надоело смотреть на них, и я пошёл на Мальцевский рынок, где, говорят, одному слепому подарили вязаную шаль...

Хармс

Я, представьте себе, только сейчас открыл для себя форум и возможность модерации )
Поэтому, пусть запоздало, благодарю за Ваш отзыв на ‘…пароход’ !

Вываливающиеся старухи как-то связаны с нумерацией глав ? В любом случае, рад, что Вас немного позабавил.

Аверенков Дмитрий. Сборник миниатюр «Маленький летний сборник».

...«О ужас, меня ласкает незнакомый мавр», – сказала я и потянулась к тарелке с фруктами – нам принесли в номер вино и фрукты, там были нектарины и гранаты, красные и надломленные уже, и их зёрна будто искрились... Не дотянулась, а сил встать не было. Тогда он протянул его мне, взяв с тарелки.

«Знаете ли вы, сеньорита Кора, – это он так пугал меня, глухим таким и страшным голосом, – знаете ли вы, что гранат – это пища мёртвых?..» Он вообще любил меня так вот смешить... У него эта его курсовая в голове, он писал тогда курсовую о древних мифах. И я всё смеялась, смеялась, и боялась, что испачкаю красным белые простыни, и даже когда очнулась от сна – проснулась, кажется, от собственного смеха, и разжала руку – там у меня что-то было в руке, в ладони.

Зёрнышки граната, три зёрнышка граната, красных как кровь.

И не думая я съела, разжевала их – вкус был сладостный, вяжущий, как исчезающий сон...

Аверенков Дмитрий. Сборник рассказов «Не надо думать про пароход».

...Но надо мною было грозовое небо, а внизу – мокрый тёмный от дождя сад, и эти два мира соединял только дождь и я в нем. Я был всем – и я был ничем, я вмещал в себя весь этот мир – и я был в нём песчинкой, дождевой пылью, ионами этой грозы и атомами её, и вспышками молний…