Наверное, раз сто я в уме проигрывал, как это будет и что я скажу, но всё равно волновался так, что зубы стучали. Очень хотелось уйти. Я представил себе, как спущусь с лестницы, выйду на шумную, солнечную улицу, наберу побольше воздуха, выдохну и выкину весь план из головы, а ребятам совру, что такая там не живёт. Но всё-таки позвонил. За дверью послышались шаги, и снова я едва удержался, чтобы не убежать, но она уже открыла дверь. Я хорошо изучил её фотографию пятнадцатилетней давности, но в жизни она оказалась мало похожа, так что я с трудом её узнал. И всё-таки это она. Сухонькая, в летах, но молодящаяся. Меньше ростом, чем я ожидал. Некрасивая, с редкими волосами. Она явно собиралась куда-то выйти, посмотрела на меня снизу вверх. В глазах – удивление и тревога:
– Тебе чего, мальчик?
– Людмила Николаевна? Титова?.. – в горле у меня вдруг пересохло, и голос дрожал. Но это как раз было к месту.
Она кивнула.
– Вы в девяносто четвёртом году лежали в роддоме номер три на Чернышевского?
– Да, лежала… – она вдруг неприятно поджала губы: – А в чём, собственно, дело?
– А ребёнок?
Она долго молчала, и на лице её было уже не удивление, а испуг напополам с раздражением, но потом с трудом выговорила:
– А ребёнок умер… – Потом словно опомнилась и почти крикнула: – По какому праву?! Чего тебе надо? Ты кто такой?
– Так это был я…
