Обсуждение: Рассказ «Милица»

Окончание рассказа:

Все трое смеёмся. Потом владелец кафаны — точно-точно владелец, у официантов другие повадки, — идёт в помещение и минут через пять выносит огромный — литра на три — запотевший стеклянный графин и блюдо с кусками холодной говядины. Сзади семенит крохотная улыбчивая бабулька с хлебной корзиночкой и двумя гранёными стаканами. Хозяйка! Молодняк с соседних столиков уважительно кивает, все тянут вверх большие пальцы. Мы раскланиваемся, но не выдерживаем — опять смеёмся.
— Приетно! — говорят в один голос добродушные старики.
— Хвала! — почтительно отзываемся мы.
Вино восхитительно. Мясо ещё лучше. Ночь становится по-чеховски томной…

Мы дома. Лежим в темноте под кондиционером на широченной продавленной кровати. «Сеновал». Пьём из кружек «зпакованное» владельцем кафаны в пластик недопитое домашнее вино, доедаем мясо. Всё оплачено. С собой брать не запрещено. Наоборот, приветствуется. Чёрт! Давно же мне не было так хорошо… Милице тоже. Это не просто слова. Чистая правда — врать она совсем не может.
— Закурим? — спрашивает. — Найди что-нибудь под пепельницу.
Тянусь за блюдцем, ставлю его между нами.
— Вообще-то хозяин квартиры запрещает здесь дымить, — равнодушным тоном предупреждаю я.
— Думаю, он не будет возражать, — отвечает Милица, дёргая шнурок бра, и, пошарив рукой, достаёт откуда-то снизу (из-под кровати?) длинную сигару в изящном деревянном пенальчике.
«Cohiba Behike».
— Обалдеть! — я не верю своим глазам. — Откуда такая роскошь?
— Места надо знать, — отвечает она с моей фирменной интонацией, — и кубинский язык! Дочь зимой из Германии привезла.
— Тебе?
— Мне? Я ж не курю… Тебе.
Я ни о чём не спрашиваю — захочет, расскажет. Ищу рукой на полу брюки; отыскав, шарю в карманах в поисках зажигалки. Наконец, нахожу. Милица маникюрными ножницами срезает кончик сигары, передаёт мне. Прикуриваю. Кольцами выпускаю дым. Думаю рискнуть, затянуться, но она уже тянет свою тонкую руку:
— Эй, я тоже хочу!
— Ты ведь не куришь! А это вообще мне. Нет?
— Ну не жопь! Саша! Твою позицию!
Всё-таки она здорово шарит по-русски. Говорит почти без акцента. И схватывает всё на лету. А хозяин будет выглядеть идиотом, если устроит скандал из-за запаха. За такие ароматы надо в ножки кланяться. Настоящая ж «Коиба»! Кастро, Брежнев, Тито… История, однако! География авторитарных режимов.
За окнами светает. Сигара за час превратилась в горку пепла. Вино кончается; от мяса одно воспоминание — конечно, приятное. И любовью мы сыты, кажется, на годы вперёд, но тянемся друг к дружке… Неделю осталось нам быть вместе. Всего неделю… Нет! Целых семь дней — и мы их проживём на всю катушку.
— Саша, мы сегодня спать будем? — тихонько позёвывая, спрашивает Милица. — Четвёртый час. Как же ты будешь утром работать?
— А никак, — отмахиваюсь я. — Тринадцать лет пишу этот злосчастный роман, думаешь, одно утро что-то изменит?
— Думаю, да, — отвечает без иронии, вполне серьёзно.
— Вот и я так считаю, — соглашаясь, вздыхаю. — И потому, эти семь дней проведу только с тобой — напитаюсь вдохновением на год. К лаптопу до отъезда даже не притронусь, веришь?
Естественно, она верит. Но уже сопит, уткнувшись носом мне в подмышку. Заснула…

Мы не знаем друг о дружке практически ничего. Только то, что походя наболтали в лёгких и по сути пустых разговорах на каменном пляже славного черногорского Бара. Она, конечно же, в курсе, что я давно пишу, разведён, невесть сколько времени живу один, люблю Адриатику, обожаю Белград. И я в курсе — она тоже сто лет одинока, преподаёт русский и чешский в университете, училась здесь, в столице тогда ещё Югославии, кандидатскую защищала в Праге, докторскую — в Минске. Синий чулок. Это факт, в который, глядя на её фигуру и вообще стиль совсем не верится. Помнится, говорила, что когда-то был и муж. Но он умер аж тридцать лет назад, когда дочь только родилась. Не на войне погиб, что было бы в порядке вещей, а в чистом поле. От молнии. Поэт, любил гулять в грозу… Надо бы ей посочувствовать, но я не могу. Потому что прекрасно помню, как летом восьмидесятого, аккурат перед самой Олимпиадой в моём родном Берёзкино, что тянулось вдоль самой окраины Красношельмецка, молния попала в сбежавшую с чьего-то двора свинью. И не раз, не два; трепали языками, что чуть не с десяток разрядов долбануло тогда в бедную хрюшку. И как весь следующий день на месте её гибели пахло, словно из доброй шашлычки. Мы с пацанами натурально захлёбывались слюной… Надо бы проявить участие. Но с какой, простите, рожей я буду ей соболезновать? При всём желании не получится.
Мы почти не знакомы. Но когда я прилетел нынче в Сербию, сразу захотелось позвонить именно ей. Вот зачем я сохранил её номер? Вот зачем я сохранил её номер! Набрал. И она взяла трубку после первого же гудка. Словно ждала. Ждала? И бросив всё, пару дней спустя приехала ко мне на автобусе. Потому что не смогла взять билет на самолёт. Это она говорит. Но мне кажется, что Милица боится летать. Даже не летать, а просто высоты. Наша квартирка на Палилуле на седьмом этаже, прекрасный вид на малый Ташмайдан очаровывает. Зачаровывает… Думаете, сколько раз она вышла на балкон с момента заселения? Верно, ноль. И в окно старается не выглядывать. Имеет ли это значение? Нет.
Как нет у нас и будущего… Нам страшно взлететь.
Я люблю её. И, наверное, поэтому не смогу вывезти к себе на постоянку. Красношельмецк — прекрасный город для туристов, неплохой для работы. Но не для жизни — спилили почти все скверы, застроив отдохнувшие земли унылыми «историческими» достопримечательностями. Да, скверов мало. И вообще нет уютных «домашних» кафе. Жуть… Она тоже меня любит. Чувствую. Всем сердцем. Но тоже не смогу переехать к ней в Сараево. Слишком уж много условий. Или условностей…
Но мы обожаем Белград. Искренне, от души. И крохотная надежда, что будущее всё-таки есть, существует. Коль звёзды сойдутся… Когда сойдутся звёзды… Мы друг дружку ждали всю жизнь. Так дай нам Бог ещё чуть-чуть вечности. Дай, пожалуйста! Хватит быть жопой.

(prijetno)